– - Нет, Кинолог! Главная фишка трактата не в этом. Главная фишка в том, что Кот сбивает цивилизацию с рельсов целесообразности на бессмысленность, соблазняя игрой. Он Крысолов! А сам действует крайне целесообразно. Просто цели у него свои.

– - Аха... Ну конечно,-- Кинолог обреченно вздохнул.-- Какие, говоришь, цели?

– - Я не говорю. Не буду тебе ничего объяснять. И спорить с тобой не буду. Ты все равно мои аргументы не приемлешь, не в первый раз... Просто, чтобы ты убедился, что я вычислил алгоритм Кота, вот тебе мое предсказание. Имя следующей жертвы Аллергена будет связано со словом Вавилон.

– - Че?! Это почему? При чем здесь, вообще, Вавилон?

– - Потому что он был как бы противоположностью Иерусалима в моральном смысле.

Кинолог засопел:

– - Знаешь что, Давид? С тобой общаться, как нашатыря нюхнуть,-- потом сделал паузу и не выдержал.-- Пари?

– - Давай.

– - На что-то немелкое.

– - Идет. Ты напишешь ту программу, которую я просил в Суккот, помнишь? Чтобы за Котом следила.

– - Аха, ладно. А ты будешь... во, ты будешь по моему звонку являться вслед за Ларчиком в бассейн и докладывать, с кем она там плещется. В течение месяца. Не слишком?

– - Да какая разница.

Кинолог меня немного развлек. Я был уверен, что просчитал Кота, решил эту задачу правильно. Жизнь вообще интересна лишь чередой задач, которые необходимо правильно решать. И логикой их вытекания одной из другой. Жизнь весела и задорна, когда задачи эти щелкаются, словно орехи.

Захотелось размяться, подвигаться. Я включил музыку. Вместо музыки раздались голоса (C). Надо же, как давно я не включал магнитофон! Но слушать это мне сейчас не хотелось. Правда, можно было воспринять ситуацию и так, что я получил вызов. Я не мог разгадать смысла нескольких фраз... Вот и способ проверить, так ли мне сегодня все удается:

– - Да не "зэка", а "ЗАКА". Это те, кто кусочки плоти собирают после терактов. Чтобы похоронить.

– - Ну да, ну да. А зэка -- это те, кто кусочки археологической плоти с Храмовой Горы прибирают. Чтобы продать.

– - Скажи это Лжедмитрию...

Про "кусочки археологической плоти с Храмовой Горы" было ясно с самого начала. В Иерусалиме только полиция не знает о том, что делают арабы с нафаршированной археологическими находками Храмовой Горой. Но при чем тут Лжедмитрий. Я тоже прежде был Димой, но это не обо мне, меня бы они обозвали Лжедавид... Есть! Почему все так просто после и так сложно -- до? Лжедмитрий прежде был Гришкой Отрепьевым. Это кличка Гриши! Ведь он так любил рядиться в лжеисторические одеяния. Лучшего ника ему и не придумать!

Только я зря радуюсь. Разгадка Лжедмитрия расставила все на свои плохие места. У Гриши теперь есть деньги на возобновление этого проекта, с тысячей женщин царя Соломона. И получает он деньги -- воруя у этого же царя Соломона его прошлое. И теперь он не ловец времени, а торговец им. И подаренный мне Гришей сфинкс -- это одна из частичек археологической плоти. Значит, вот почему он ходит к (C), вот что их объединило, вот почему они не хотели замечать мой настойчивый вопрос о Грише. Не исключено, что новые портреты вот-вот появятся, если уже не появились. Неужели еще и это?

10. ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ

Белла

Что. Где. Когда.

Что? Что ты сказал, о, Всеслышащий? Не укради? Да я, в общем-то, и не. Практически никогда. Не убий? Кого? Ближнего? Ближнего не убью, нет. Скорее всего -- нет. Это надо я даже не знаю как потрудиться, чтобы -- да. Насчет себя не обещаю, но постараюсь.

Где? Честное слово, все равно. Ну, почти все равно. Там, где не очень противно.

Я ответила тебе, правда? Ответь и ты мне. На третий вопрос. Это ведь честно -- я на два первых, а ты всего на один, последний. Когда? Когда, о, Господи? Потому что все, с чем я обращаюсь к тебе безмолвно, но вопя (а я обращаюсь, обращаюсь, даже чаще, чем нужно и уж, конечно, можно), все это несет в себе скрытую жажду знания сроков выполнения. Или, черт побери, невыполнения, извини за "черта", но его же все равно для нас с тобой не существует. Когда же, Господи? Я готова терпеть, страдать, ждать -- причем сколько надо, то есть, сколько ты скажешь. На меня в этом смысле можно положиться. Но скажи? Намекни? Когда? Может быть, мне и не нужно уже выплачивать этот долбаный долг? И этот? И этот? Не говоря уже об оставшихся. Может быть, мне уже можно выпустить сердце из той консервной банки, где оно колотится, вот уже даже знать не хочу сколько лет -- пусть расползается и нежится в пофигизме? Может быть, мне уже можно расслабиться и провести остаток в созерцании? Нет уж, извини, я не хочу услышать сроки от врачей и предсказателей, я с ними никаких союзов не заключала, не оскорбляй меня посредниками -- ведь хоть это я заслужила, правда?..

Или, наоборот, вдруг впереди на дороге еще ждет "лежачий полицейский" счастья, который определит траекторию взлета перед тем, как? Знаешь (а ты конечно же знаешь, потому и молчишь), ведь я, искренне веря в худшее, все-таки честно продолжаю рассчитывать на лучшее. И поэтому ты зря молчишь, правда. Потому что если ты даже ответишь мне -- когда, я все равно не смогу понять к чему мне надо готовиться. И команда телезрителей всегда останется в выигрыше. Просто я буду знать, что на выположенном пути меня ждет Срок. И я буду уважать нас обоих за это.

Давид

В этот раз все не так, как до. Если раньше то, что я ощущал можно было с некоторой натяжкой назвать страхом, то теперь, хоть прежнее сосуще-тикающее ощущение снова появилось, его заглушает болезненное чувство вины. И это не похоже на малую уютную вину перед Леей, за то, что со мной ей было почти так же плохо, как и без меня, за то, что из-за меня она не смогла остаться в Нетании, хотя, конечно, не только из-за меня. А на самом деле моя вина -- в том, что не смог ее защитить. Не похоже это и на детскую вину перед Гришей за испорченную руку. И за стыдную вину перед Кинологом -- за импотентную мстительность. Это вина из той породы, которая бывает перед умершими родителями, неисправимая необратимая вина, только глобальнее, огромнее, ежеминутнее.