Я снял сюртук — всё равно в округе нет ни души, ради кого было и наряжаться-то. Перебросил его через плечо. Тоже жаровато, но уже не так. Картуз тоже снял и, взяв его в правую здоровую руку, начал им обмахиваться. Теперь чуточку полегчало.

Остановившись, я стал вглядываться вдаль, за посёлок, где простирались луга. У самого горизонта протянулся лес, словно меленькие остренькие зубы какого-то громадного диковинного чудища. Монстр будто бы распахнул свою пасть, намереваясь ухватить круглое яблоко солнца и заглотить его. Прям как в стихах Чуковского, где злобный крокодил…

Я так увлёкся созерцанием и размышлениями, что даже вздрогнул, когда тишину прорезал звонкий девичий голосок:

— Барин! Не казни, дозволь слово молвить! — вдруг прямо в пыль передо мной бросилась невесть откуда взявшаяся девушка.

— Говори, дозволяю, — я уже почти свыкся с ролью господина, вершителя людских судеб, над которыми поставлен кем-то свыше.

— Бывший господин сосватал меня за хромого вдовца Егоршу, у которого на руках осталось трое мальцов. Дык он жа к тому ещё и пьёт беспробудно! А завтрева… Завтрева уже должна быть свадьба! Батюшка, не губи! Отмени свадьбу, Христом Богом прошу! Не хочу я идти за этого урода, лучше уж сразу в реку, утопиться!

И девчонка завыла, уткнув лицо в грязную тряпку, которую держала в руках, выбегая из дому. Она качалась из стороны в сторону и тянула одну ноту, но сколько же в ней было боли и безысходности!

Тут же следом за девкой выскочила из домишка старуха и заковыляла к нам, причитая:

— От, дура стара, не доглядела! Как же ты выскочила-то, пройдоха этака! Словно вша — раз, и нетути… А ну-ка, пошла в дом, неча господина своими глупостями от дел отвлекать, — она подхватила девку под руки и попыталась поднять её с земли.

Однако девушка резко двинула локтём, повалив бабку рядом с собой, вскочила и понеслась к реке, придерживая рукой подол, чтобы он не мешал бежать. Бабка, с трудом поднявшись на ноги, было заковыляла следом, но споткнулась и снова повалилась на дорогу. Я перемахнул через неё и в два прыжка нагнал беглянку, схватил её за плечи и развернул к себе.

— Тебя как зовут-то, красавица? — спросил как можно дружелюбнее.

Девушка снова спрятала лицо в тряпку и пробормотала сквозь ткань:

— Парашкой кличут…

— Прасковья, значит. Вот послушай меня, милая. Ничего не бойся, не пойдёшь ты за урода и пьянчугу. Поняла? А хромому вдовцу я другую жену подберу, подходящую по статусу. Ты же вольна выбрать себе любого другого парня в мужья, если есть такое желание!

Парашка подняла на меня раскрасневшееся лицо, убрала ото рта грязную тряпку, посмотрела счастливыми глазами:

— Батюшка, спаситель… — попыталась снова плюхнуться мне в ноги, но я её удержал. — Век за тебя молить Бога буду! Дай благословение нам с Васяткой!

Откуда тут появился рядом с Парашей парнишка в рваных портках, я даже не заметил. Молодые, взявшись за руки, доверчиво, словно дети малые, заглядывали мне в глаза. Вот тебе и вымершая деревня, вот тебе и обманчивая тишина! Оказывается, пока я тут проветривал свои мозги, за мной отовсюду следили внимательные глаза местных аборигенов.

— Благословляю, — произнёс я киношную фразу.

Те бросились передо мной на колени и склонили головы. Ну, ладно, раз так у них тут положено, пусть постоят на коленях. Я даже перекрестил их — вроде видел, так делали в исторических фильмах. Жаль, иконы в руках не оказалось.

После столь впечатляющего события я решил самолично проведать хромого Егоршу. Его хибара притулилась у самого края улицы в пятнадцать домов — таков был размер выигранного посёлка. Крытая соломой хижина, казалось, только и ждала сильного ветра, чтобы развалиться.

Внутри царила та же убогость, что и снаружи. К тому же здесь было грязно, так воняло плесенью и гнилью, что я еле сдержал рвотные позывы. Сам хозяин дома валялся на лавке. От него несло перегарищем. Из угла хаты слышался рёв детей.

Я попробовал растолкать мужика, но эта задача оказалась для меня непосильной. Ясно одно: Плещеев за какую-то провинность решил наказать непокорную девку, отдав её замуж за самого никудышного мужичонку. Ну, ничего! Найду я тебе супружницу, пьянь ты болотная! Сам себе рад не будешь.

Домой я вернулся как раз к обеду. Манька ходила злая, недовольно хлопала дверьми. Да уж, совсем распустилась прислуга. Эта наглая девка, видимо, чувствовала себя в моём доме полноправной хозяйкой.

— Негоже баричу с девками крепостными на людях обжиматься, — буркнула она, подавая мне домашний халат и забирая сапоги, сюртук и картуз. — Вона как в пылище-то изваздалися.