Дюнн

– Хорошо, что смирный попался, - глубокомысленно сказал один из конвоиров. – А то, бывает, кричат, упираются. Одного, помнится, пришлось на себе тащить. А он ещё, гад, обделался от страха. Так я потом полдня куртку отстирывал. А с этим хлопот не будет.

Вот сволочи, уже в покойники меня записали… Рассуждают, как будто меня и нет здесь… Словно мешок с мусором на помойку несут…

– А я бы на его месте всё-таки попытался убежать, – не согласился другой. – Глядишь, мы бы и пристрелили. Или, когда из тюрьмы выходили, в лестничный пролёт сиганул бы - тоже лёгкая смерть. По сравнению с каруселью.

Да без тебя знаю… Сам не видел, но рассказывали… И уж, конечно, сбежал бы, и тебе, умник, первому шею свернул…. Если бы силы были… Но какие уж тут побеги, когда еле-еле по лестнице спустился!.. И каждый шаг – как последний…

– Впрочем, с таким-то пузом не убежишь!

Это у тебя, придурок, пузо… А у меня там сын, понимаешь?.. Хотя, что вы, инкубаторские, можете в таком понимать?.. Сын – это продолжение меня… Он будет ещё лучше, сильнее, умнее, удачливее… Особенно удачливее…

Как всё-таки по-дурацки вышло! Отравили – сильно ослаб, потому и не смог сбежать из тюрьмы. А когда в себя пришёл, тут и прихватило… Он уже рвётся наружу, никакими уговорами не остановишь… Рановато, вроде бы… Но кто его знает, как они рождаются? Может так и положено…

– Давай, забирайся в повозку! – тычок в спину. – Видишь, как тебя уважают? Не пешком на казнь отправляешься, а в экипаже. Последний раз так самого Торга-людоеда возили. Восемь лет назад!

Да насрать мне, кого и как возили… Пешком бы я всё равно не дошёл, сдох бы через сотню шагов… Может, и лучше бы было… В повозке тоже хреново, трясёт, как… Ох, духи переходов, до чего ж больно! И закричать нельзя… Они ж, олухи, до сих пор не знают, с чего меня так раздуло… Думают, из-за отравы… Может, сказать? Казнь наверняка перенесут… Дождутся родов, устроят ещё одно представление… А потом всё равно убьют… И меня, и сына… Нет, пусть уж лучше не родится вовсе... Ух, дьявол, поосторожней! Убьёте раньше времени…

– Всё, приехали. Вылезай, красавчик!

Заткнутся они когда-нибудь или нет? Без них тошно… И с каждой секундой всё тошнее… Сейчас как разорвёт меня нахрен, и дерьмо во все стороны разлетится! Хорошо бы вас всех забрызгало… Ишь, разоделись… Небось, весь город поглазеть собрался… Хотя, по-любому забрызгает… Вон она, карусель-то... Жуткая вещица… Диск шагов восемь в поперечнике, а по краям – сетчатый забор… А внутри всяких ножей, лезвий, копий и прочих железяк понатыркано… Осуждённого оставляют в центре диска и начинают раскручивать карусель… Рано или поздно он сползает к забору, и тут начинается потеха…

Говорят, брызги крови до десятого ряда долетают… А зрители потом с гордостью друг другу пятна показывают… Твари...

– В год триста восемнадцатый от основания Магистрата…

Сволочи, они ещё и речи говорить вздумали… Кончили бы меня, а потом уж и выступали…

– …высший суд славного Вюндера в присутствии представителя миссии Ордена…

Ой, хреново-то как! Опять забился… И теперь, кажется, по-настоящему…

– …признать виновным по всем пунктам обвинения и приговорить…

Всё, не могу я больше стоять молча… И вообще стоять не могу… Хоть поорать перед смертью… Ох, сынок, не довелось встретиться…

– Проща-а-а-ай!!!

Пинкель

Место Пинкелю досталось неудачное – сидел пусть и на центральной трибуне, но на последнем тридцатом ряду. И приходилось выглядывать из-за чужих спин, чтобы хоть что-нибудь увидеть. Впрочем, он вообще попал сюда случайно. Представители орденской миссии пожелали присутствовать на казни, даже член капитула Тортур и тот припёрся. А Пинкель по долгу службы сопровождал веркуверов. Хотя, конечно, и самому было интересно взглянуть на парня, за которым он гонялся…

Правда, как увидел преступника – удивился не на шутку. Раздувшаяся бесформенная туша в сером балахоне не имела ничего общего с беглецом - сильным, хитрым, опасным врагом. По департаменту ходили слухи (кто-то из тюремщиков проговорился), что пленника и взаперти продолжали подтравливать. Безопасности ради, чтоб больше не вздумал убегать. Считалось, что состав по-настоящему ядовит только для тех, кому хоть раз приходилось проходить Барьер. А нормальный горожанин уснёт на денёк, потом ещё недельку проваляется с больной головой, не более. Ривсу ведь ничего не стало, а этого толстяка вон как перекорячило и раздуло.

Веркуверы тоже удивлённо переглядывались, кого это, мол, нам подсунули. Тортур что-то шепнул помощнику, и тот умчался куда-то под трибуны. Вскоре вернулся, но всё равно едва не пропустил самое интересное.

Осуждённый вдруг повалился на бок и с громкими стонами забился в судорогах. Обвинитель какое-то время продолжал речь, не обращая внимания – во время казней случалось и не такое. Но потом ему, видимо, надоело перекрикивать преступника, и он подозвал стражников. Пока те возились с несчастным, зрители на трибунах в меру умственных возможностей пытались объяснить друг другу происходящее. После одной особо удачной шутки сосед остряка заржал так, что все зрители, и Пинкель в том числе, невольно оглянулись на него.