Шрифт:
– Угощайся, серджант.
Си Унь взяла огурец, надкусила.
– Спасибо.
– Да чего там, - беззубо улыбнулся старик.
– Чай, не колбаса. У нас ентого добра навалом.
Колонну замыкал военный грузовик - брат-близнец того грузовика, что сожгла в лесу Си Унь.
Опять замелькали сосны, овраги, малинник.
– Вот она, Россия наша, Анперия, - задумчиво проговорил Ефимыч.
– Простор. У кеберпанков этих, в Европе, по телевизуру говорят, земля кончилась, вот они на нас и поперли. Вся Африка к ним перебралась, да и кончилась земля. Муравейник, бля. Друг у дружке на головах живут. Вчера новости глядела?
– Нет.
– В Латвии наши с ихними схлестнулись, с французским легиеном. Ригу развалили к ебени матери.
Старик хрипло засмеялся.
– Вождь выступил: после Риги дальше пойдем, заразу дерьмократическую выжигать. Говорят, новая мобилизация будет.
– Мы победим, дедушка, - сказала Си Унь, выбросив в открытое окно зеленый хвост огурца.
– Победим, конечно, - согласился Ефимыч.
– Сейчас пизды старые напряжем, нарожаем парней, вырастим на огурцах, и можно мобилизацию провесть.
Си Унь взглянула на старика.
– Дедушка.
– Да?
– А у тебя воевал кто-нибудь?
Ефимыч нахмурился.
– Еще б не воевал. Старшой Данила при Нью-Йоркском десанте погиб, младшенький Сереня на мине подорвался под Бухарестом. Даже сисек полапать не успел.
Си Унь стало жалко старика.
– Вот у тебя добротные сиськи, - сказал Ефимыч.
– Вона, как топорщат гимнастерку-то... Ну, пошутил, чего глаза-то таращишь?
Он засмеялся, полез в авоську за огурцом.
ПАЗик вырулил с грунтовки на асфальтированную дорогу, по которой изредка проносились автомобили.
– Скоро у городе будем.
И правда: мелькнул указатель - 'Столыпин, 10 км'.
– Надеюсь, положат, суки, - вздохнул Ефимыч.
– Что, дедушка?
– Да, говорю, надеюсь, в больничку положат.
Ефимыч поерзал на сиденье, крикнул водителю:
– Эй, паря! Будет автобус на Клюки сегодня?
– Не будет.
– Надеюсь, положат в больничку, - как заклинание, проговорил старик.
Через двадцать минут автобус въехал в Столыпин.
У автовокзала Си Унь попрощалась с Ефимычем, снабдившим ее огурцами. Девушка пожелала старику удачи с больничкой, и тот поплелся прочь, приволакивая ногу, стуча лыжной палкой по асфальту.
Жара...
Си Унь расстегнула второю пуговку на гимнастерке. Как там сказал Ефимыч? 'Добротные сиськи'?
Девушка улыбнулась и зашагала вверх по улице.
Глава 6
С утра жарил дождь.
Аня Ведрова шла, с трудом доставая ноги в резиновых сапогах из хлябистой земли. Вода лилась с капюшона на ее красивое личико, девушка поминутно вытирала лицо ладонью.
– Илья, чуть помедленнее, – простонала она.
Борисов обернулся, его лицо осунулось, почернело от усталости.
– Нельзя, мы и так опаздываем.
Аня возненавидела звук его голоса, и эти слова, принуждающие брести по колена в грязи, с тяжелым рюкзаком за плечами.
На груди Борисова зашипела рация.
Илья надавил на «прием» и притихшие, мокрые ели, услышали мягкий голос Гальмана.
– Сокол, отзовитесь, говорит Орел.
– Да, Орел, Сокол на связи.
– Гдевыгдевыгдыевы.
Илья встряхнул рацию.
– Орел, мы на подходе. Пока все в норме.
– Постарайтесь не шуметь, Сокол. Постарайтесь не шуметь.
– Ясно, Орел. Это все?
Мирон отключился.
Яшкин недовольно пробормотал:
– Вот ведь параноик. Зачем он трезвонил?
– Волнуется, – едва слышно сказала Ведрова. – Ты же его знаешь.
Между тем лес начал редеть и, наконец, они вышли к оврагу, на дне которого разлеглась железная дорога.
Борисов высунулся из-за дерева, посмотрел вниз, повернулся к девушке.
– Привал, Ань.
Ведрова повернулась спиной к напарнику, приглашая того помочь ей с рюкзаком.
Борисов вцепился в лямки, стянул с хрупких плеч девушки тяжеленный рюкзак. Ведрова опустилась на корточки под деревом, тяжело дыша.
Илья снял свой рюкзак, достал из-за пазухи сигареты. Хотел было закурить, но спохватился.
– Еб твою мать, – улыбнулся щербато.
– Нервы совсем расходились.
Спрятал сигареты.