Расчёт оказался верным. Часа полтора спустя меня действительно вынесли из этого сооружения для игр и ристалищ. Дальше Малыш, пользуясь мимикрией и тем, что никто и подумать не мог, что он где-то поблизости, проследил, куда меня унесут. Хотя, как по мне, можно было и не гадать. Главная королевская тюрьма — лучшее место для таких вот как я «особо опасных преступников». О том, что меня уже приговорили, причём, по второму кругу, и казнят на рассвете, кототигр конечно не знал, но упорно бродил вокруг здания со стальными решётками, надеясь на чудо и готовя себя к последнему бою, если чуда не произойдёт.

Однако чудо всё же случилось, и мне удалось сбежать. Правда, недалеко и пока без гарантий, что не поймают.

«Мне надо на юг, — сообщил я шерстистому другу. — Поможешь?»

«Юг-р-р? Это р-р-где?» — шевельнул усами Малыш.

«Там», — показал я рукой, сориентировавшись по звёздам.

«Хр-р-ш-шо, — тряхнул он хвостом. — Р-р-родиш-чи. Р-ртам».

«Ты родом оттуда? Ты там родился?»

«Р-р-рда…»

До ворот мы добрались без приключений. В ночи кототигра с его меняющейся хамелеонской окраской мог увидеть лишь сильный маг или опытный охотник, проведший немало лет в джунглях, где водились такие звери. Я со всей иллюзорной невидимостью мало чем ему уступал, и даже если бы кто-то смог с меня скинуть, то балахон жрицы и маска стали бы для такого «снимателя» весьма неприятным сюрпризом. Поскольку мало ли куда направляется уважаемая мадам и мало ли для чего ей понадобилось укрывать себя мороком? Ведь не просто же так она это сделала. Наверняка это вопрос государственной важности, и если кто-то вознамерится помешать ей, последствия могут оказаться катастрофическими. Не для неё, безусловно, а для того, кто мешает.

Сами ворота, как я и предполагал, были закрыты — ночь на дворе, нечего всяким там туда-сюда шастать. Но так как я себя таковым не считал, такая проблема передо мной не стояла. Я просто скинул невидимость и подошёл к караулке в обличье жрицы Адила.

— Старший королевский экзекутор Адила. Открыть калитку! Немедленно! — команда, отданная её голосом, подействовала на стражников предсказуемо.

Двое бросились исполнять указание. Один, видимо, самый подозрительный, на секунду замешкался.

— Непонятен приказ, гвардеец? — зло прошипел я, припомнив, как это делала экзекуторша.

— Но, госпожа… Я имею распоряжение сотника проверять подорожные ночью у всех, кто желает выйти из города.

— Идиот, — проворчал я, сделав замах рукой, как будто хотел кого-то ударить.

Тихо подкравшийся кототигр, увидев условный сигнал, врезал стражнику лапой. От удара по лбу тот рухнул, словно подкошенный.

— Продолжайте, — кивнул я двоим оставшимся.

Малыша они не заметили, а вот рассерженную нерасторопностью их товарища жрицу оценили по полной. Желания оказаться следующими у них не возникло. Засов на калитке заскрежетал, прочная створка начала отворяться. Когда она распахнулась настежь, я небрежно прищёлкнул пальцами:

— Всем отойти на десять шагов. Отвернуться. Калитку закроете через тридцать ударов сердца. Время пошло.

Воротные стражи дисциплинированно отошли на десять шагов и столь же дисциплинированно повернулись «к лесу задом».

«Давай!» — скомандовал я Малышу.

Священный зверь совершенно бесшумно юркнул в раскрытый проход.

Я присоединился к нему через пару секунд и тут же, ничтоже сумняшеся, припустил прочь от города, подхватив полы балахона, чтоб не мешали. Остановился лишь на опушке густого леса, что чернел в полутысяче метров от стен.

Кототигр меня там уже ждал, усевшись между деревьями и вылизывая себя подобно простому коту.

«Мог бы и подвезти», — буркнул я с укоризной.

«Ты-н-не-пр-р-рсил», — оскалился зверь. На его морде, как мне показалась, мелькнула усмешка…

До южных копей мы добирались три с половиной дня. Могли бы быстрее, если б Малыш хоть немного походил бы на лошадь, а ещё если я седло для его спины какое-нибудь соорудил бы. Ведь котики, они лишь на ошупь мягкие и пушистые. На деле же, особенно те, которые покрупнее, на ездовых животных ничуть не похожи. Где сядешь, там, как говорится, и слезешь.

Я забирался на Малыша раз десять-пятнадцать за сутки. А потом мы неслись по лесу, как оглашенные, продираясь сквозь заросли, подныривая под свисающие почти до земли тяжёлые ветви, сходу перемахивая через ручьи и промоины, огибая на скорости, как заправские слаломисты, «неожиданно» вырастающие на пути стволы могучих деревьев.

Более получаса подобной гонки я не выдерживал. Из последних сил выдавал Малышу «Тормози!» и, когда он останавливался, сползал с его мохнатой спины и валился ничком на траву. Отдых обычно длился минут пятнадцать. За это время сердце переставало бешено биться, сознание прояснялось, а затёкшие руки и ноги вновь обретали подвижность.

Наблюдая за моими мучениями, тигрокот ухмылялся, но темп и стиль бега изменять и не думал. Так что когда я опять забирался ему на спину, всё повторялось по новой. Прыжки, нырки, рывки в сторону, резкие ускорения и не менее резкие остановки…

Словом, дорога выматывала меня так, что к концу дня я падал под каким-нибудь деревом и отрубался часа на три, на четыре. А когда приходил в себя, Малыш уже возвращался с вечерней охоты и вываливал передо мною добычу. Убитых зверьков, птичек, кучки каких-то плодов, горсти орехов и ягод. Мясо я «великодушно» отдавал Малышу. Поскольку лопать сырое было чревато, а развести костерок без магии или огнива требовало определённых усилий, прилагать которые после длительных скачек по пересечённой местности мне не хотелось.