Черный дракон, почувствовав перемену, издал не рев — скорее вопль удивления. Может, даже немного возмущенный. Знаете, как будто в дамскую раздевалку ворвался нежданный гость. В его — точнее, в ее — глазах, наряду с яростью, читалось недоумение. Как будто она говорила: «Ты серьезно? Мы это сейчас будем делать?»

— Что… что ты такое? — прогремел ее голос — и да, на этот раз я точно уловил в нем женские, хоть и искаженные яростью, нотки.

Кажется, у Танзина проблемы посерьёзнее, чем просто «сестра-наследница императорского престола».

Взмах крыльев — и я уже не беспомощная марионетка, а стремительный, смертоносный снаряд. Воздух свистел в ушах, земля быстро приближалась, но я не боялся упасть. Я знал, что мои крылья удержат меня, они стали продолжением моей воли, моей ярости.

Черная драконица, опомнившись, метнулась навстречу, пытаясь поразить меня огненным дыханием. Я уклонился в последний момент, чувствуя, как волна жара обожгла мне бок. Боль только разжигала ярость, подпитывала силу, бурлящую в моих жилах.

Снова и снова мы сшибались в воздухе, два чудовища, рожденные в пламени битвы. Ее когти оставляли глубокие борозды на моих крыльях, мое бронзовое пламя оплавляло ее чешую, оставляя черные, дымящиеся раны. Я чувствовал, как с каждым ударом, с каждым рывком мои силы истощаются, а ярость уступает место отчаянию. Она была сильнее, быстрее, опытнее.

Наконец, измотанный до предела, я рухнул на землю, едва успев увернуться от ее когтей, которые с грохотом вспахали землю там, где я только что находился. Черная драконица с победным ревом зависла надо мной, а ее тень накрыла меня.

— Сдавайся, мальчишка, — прогремел ее голос, вибрируя в воздухе. — Ты проиграл.

— Еще нет, — прохрипел я, с трудом поднимаясь на ноги.

Увидев наше сражение, которое я проигрывал, войско Танзина разразилось боевым ревом.

У меня не было шансов победить. Но я мог сделать еще что-то. Что-то, что даст Хайгану хоть какой-то шанс. На мне висело обещание. Я должен сделать все, что в моих силах, чтобы Алиса жила. Я обещал Тинг выполнять ее волю.

Собрав остатки сил, я вновь поднялся в воздух. Не для того, чтобы сражаться. А для того, чтобы умереть.

Но умереть так, чтобы это запомнили все.

Взгляд мой упал на башню, где, я знал, находились Ян и Тинг. Они наблюдали за поединком, бессильные что-либо изменить. Но я мог хоть как-то защитить их. Пусть это будет моя единственная и последняя победа.

Собрав остатки сил, я бросился не на драконицу, а в сторону, уводя ее за собой. Прочь от Хайгана, прочь от беззащитных людей.

— Куда ты?! — донесся до меня ее полный ярости вопль. — Вернись и сражайся, трус!

Но я не слушал.

Я летел к горам, что темной стеной возвышались на горизонте. Ветер свистел в ушах, по телу текли потоки крови из ран, нанесенных ее когтями. Но я не останавливался.

Черная драконица преследовала меня по пятам, ее рев сотрясал воздух, но я знал, что она не бросит битву. Не теперь, когда Танзин видел ее бегство.

Мы ворвались в ущелье, узкое и каменистое, где даже драконам было тесно. Стены ущелья вздымались вокруг, словно зубья гигантской пилы, грозя раздавить нас, как букашек.

Я резко снизился, едва не задев крылом острые камни. Драконица, не успевшая среагировать, пронеслась мимо, ее тело с грохотом ударилось о скалу.

Воспользовавшись моментом, я развернулся и ударил. Вложил в этот удар все, что у меня осталось, всю боль, всю ярость, всю любовь к тому миру, что стал мне домом. Мои крылья исчезли.

Мой кулак, охваченный остатками бронзового пламени, врезался в ее грудь, там, где, я знал, билось ее сердце.

Раздался крик, на этот раз не злой, не яростный, а… удивленный. И еще в нем была… боль?

Меня отбросило назад, словно тряпичную куклу. Я кубарем полетел вниз, к острым камням. И потом… темнота.

Я пришёл в себя от пронизывающего до костей холода, который, словно тысячи иголок, вонзался в моё тело. Словно сама зима, безжалостная и равнодушная, решила сыграть со мной в свою игру, упрятав меня в свои ледяные объятия, не спросив моего согласия. Ледяная вода горного ручья, звенящая и быстрая, словно клинок умелого воина, обжигала кожу, заставляя дрожать от холода, а зубы — выбивать дребезжащую дробь. С трудом открыв глаза, которые слипались, словно их кто-то намазал мёдом, я увидел над собой мрачные, затянутые плотным, как вата, туманом стены ущелья. Они нависали надо мной, словно безмолвные стражи, охраняющие тайны этого затерянного мира. Где-то высоко в вышине, теряясь в серой, беспросветной пелене, медленно кружили облака, величественные и недоступные, словно хищные птицы, высматривающие очередную беспомощную добычу.

«Жив…» — промелькнула в голове мысль, медленная и тягучая, словно сама была соткана из этого холодного, пронизывающего до костей тумана.

Тело, избитое и израненное, болело так, будто по нему проехались не раз, а десять раз колесом телеги, перемалывая кости в пыль. Каждое движение, даже вдох и выдох, отдавались тупой, пульсирующей болью в мышцах и суставах, словно кто-то настойчиво напоминал мне о том, что я всё ещё жив, что моё сердце, вопреки всему, продолжает биться. Чешуя, которая ещё совсем недавно была моей второй кожей, моим защитным панцирем, моей связью с этим миром, лишившись подпитки Ци, словно растворилась, исчезла, оставив после себя лишь ощущение пустоты и невосполнимой потери.