Двенадцатилетняя я смотрю на мешковатую футболку, которая почти скрывает джинсовые шорты под ней. «Но я не хочу, чтобы мужчины на меня смотрели».

«Ты захочешь», — усмехается мама. «И если ты не начнешь заботиться о себе сейчас, то в итоге попадешь к какому-то мусору, который просто захочет тебя использовать».

Я опускаю подол рубашки, полностью скрывая шорты и пытаясь прикрыть обнаженные бедра.

Четыре года спустя мама говорит мне примерно то же самое. Только на этот раз это потому, что мое платье слишком открытое. Потому что моя грудь стала больше, чем у нее, и она ненавидит ее видеть.

А потом, три года спустя, когда последние слова, которые она мне сказала, были прерваны хлопком двери. «Ты эгоистичная, жадная сука, и в конце концов ты получишь то, что тебе положено».

Я пытаюсь открыть глаза.

Мне не очень хочется жить в настоящем, но оно лучше прошлого.

Все лучше, чем прошлое.

Я моргаю.

Что бы она сейчас подумала? Моя мать.

Будет ли она смеяться, радуясь, что меня наконец-то использовал мужчина, о чем она всегда предупреждала? Или будет ревновать, что я в итоге вышла замуж за богатого, влиятельного мужчину?

Мое зрение начинает проясняться.

Заходящее солнце освещает внедорожник, и я смутно помню, как Дом вытащил что-то из бардачка, когда мы выходили из дома Кинга.

Он не арендовал этот автомобиль.

Я окидываю взглядом интерьер и думаю, что он точь-в-точь похож на тот, в котором мы ужинали в Вегасе.

Как его назвал водитель, когда мы выезжали из отеля? Босс?

Еще один уровень обмана.

Салон внедорожника Дома наполняется звоном, а на приборной панели отображается КВ.

Дом нажимает кнопку на руле, чтобы ответить, но ничего не говорит.

На мгновение становится тихо, а затем в машине раздается голос Кинга: «Верни ее».

Я смотрю на буквы на экране, не зная, что чувствовать.

Доминик язвительно смеется. «Тебе потребовалось всего три с половиной часа, чтобы решить, что она тебе нужна».

Его слова правдивы. И поэтому они так ранят.

Я отвожу взгляд в окно, желая, чтобы этот холод снова наполнил меня.

«Я пытался ей позвонить», — рычит Кинг на Дома. «Она не отвечает на телефон».

Мои губы дрожат, и мне ненавистно то, что я не знаю, говорит ли он правду.

«Она с тобой?» — голос Кинга теперь другой. Волнуется?

Я чувствую, что Дом смотрит на меня, но я не отвечаю. Ни одному из них.

«Дом…» — начинает Кинг.

«Ты ее не заслуживаешь». Доминик завершает разговор.

Никто меня не достоин.

Как будто никто не хочет меня видеть рядом.

Когда в машине снова наступает тишина, я сосредотачиваюсь на дыхании.

Вдох.

Выдох.

Но дыхание не работает. Оно не отталкивает ужасные чувства внутри меня.

Сжав руки на коленях, я прохожу по шагам, которым меня научил психотерапевт, чтобы вернуться в настоящее.

Я вижу три вещи. Дерево. Знак выхода. Красный пикап.

Я слышу три вещи. Шорох шин на дороге. Гул двигателя. Выдохи Доминика.

Я делаю еще один медленный вдох.

Три части тела. Я шевелю пальцами ног. Я выпрямляю пальцы рук. Я поднимаю плечи, затем позволяю им упасть.

Все еще там. Все плохое. Но и некоторая оцепенелость тоже есть.

Глядя на свои колени, я задаю вопрос, за который уже ненавижу себя. Но мне все равно нужно его задать. «Имел ли Кинг к этому какое-то отношение? К нам с тобой?»

Дом долго не отвечает, и в моем зрении мелькают первые проблески предательства.

Но потом он отвечает: «Нет. Это был только я».

Дом прочищает горло, и тут что-то кладут мне на бедро.

Мой телефон.

«Если хочешь проверить, — он снова кладет руку на руль. — Посмотри, говорит ли он правду».

Я не знаю, когда он взял мой телефон, но я медленно поднимаю его и вижу, что настройки изменены на «Не беспокоить».

Я жду одного мучительного момента, пока не выключу настройку, и экран не заполнится уведомлениями.

Звонки от Кинга.

Тексты от Кинга.

Он пытался мне позвонить с тех пор, как мы уехали.

Меня охватывает чувство вины при мысли о том, что он может быть замешан в этом.

Я открываю тексты и пролистываю их дрожащими руками.