– Почему ты так думаешь?

– Потому что она показала мне улицу и номер дома, где находится тот подвал. Я знаю эту улицу и я знаю этот дом. Она ведь умеет просчитывать наши поступки на тысячу ходов вперед. Это ее конек, не так ли? Поэтому она выбрала и показала мне именно это место.

– Так. Что это за улица и дом?

– Одно из сентиментальных переживаний.

– А точнее?

– Просто это дом, в котором я родился. На этой улице я провел свое детство. Я знаю там каждый камешек. Это было превосходно рассчитанное издевательство с ее стороны. Она знает, что делает.

– В этом случае… В этом случае она просто сволочь, – говорит Клара. – да, и не смотри на меня. Я хотела сказать именно то, что сказала.

– А ведь добра и зла не существует, – напоминаю я.

– Помолчи, пожалуйста. Я просто высказала свое мнение.

– Ее не интересует твое мнение. Твое мнение ничего не меняет… Что с тобой?

Она пошатнулась и схватилась за спинку кресла. Стала вдруг очень бледной, на лбу выступили капли пота.

– Это сердце? – глупо спрашиваю я.

Я прекрасно знаю, что это не может быть сердце. Ее батарея отлично контролирует состояние всех внутренних органов. Это было что-то другое, что-то более страшное. Что-то, неподвластное даже всесильной батарее. Механизм разрушения уже включен. Она стоит, наклонившись, и молчит.

– Что с тобой?

– Не знаю. Мне вдруг стало плохо. И такое странное чувство, будто все тело слегка онемело, а потом отпустило, но что-то осталось. Мне хочется шевелить пальцами, чтобы проверить, на месте ли они. И кожа, по ней, как это называется, до сих пор бегают мурашки. Не смотри на меня, я чувствую, что мое тело постарело. Я не знала, что это на самом деле так страшно.

– Что страшно?

– Страшно то, что я не хочу умирать. Совсем не хочу умирать.

Времени у меня в обрез. К счастью, с транспортом проблем не предвидится: в гараже стоит отличный шестицилиндровый гиромобиль. Почему я сказал «к счастью»? Не знаю почему, на самом деле я уверен, что Фемида все рассчитала заранее. Гиромобиль должен был оказаться в гараже.

Для начала я ориентируюсь по карте. Сейчас мы в точке, которая находится примерно в ста километрах от южной границы Москвы, ее тульского района. Древние Тула и Рязань уже давно поглощены Большим Городом, и остались на карте лишь как названия районов. С Курском дело обстоит по-другому. Этот город рос в свое время очень быстро, его население достигало девяти миллионов, но когда Москва подобралась слишком близко, большинство людей стали переселяться туда. Случилось то, что случается с двойными звездами, которые вращаются в беззвучном космическом вальсе вокруг общего центра: большая звезда постепенно высасывает вещество из меньшей, до тех пор, пока от меньшей не остается ничего. Я покинул Курск двадцать лет назад, уже тогда это был практически мертвый город, растянувшийся километров на пятьдесят, или около того. В то время в нем еще теплились островки жизни. Отдельные семьи или маленькие коммуны людей жили то здесь, то там, занимая целые этажи пустующих зданий. Я помню улицы, поросшие травой, а помню и громадные мертвые пространства, заселенные лишь дикими собаками, свиньями, змеями, ящерицами и, главными хищниками этих каменных пустынь – огромными дикими кошками, порой нападающими и на человека. Дома в наше время строят так прочно, что они могут простоять несколько столетий, не ветшая при этом. Сверхпрочные дорожные покрытия не оставляют никаких шансов семенам деревьев, приносимых ветрами. Поэтому скелеты многих и многих умерших городов будут пугать не только нас, но и наших правнуков, если только эти каменные джунгли не будут разрушены специально. Сейчас, насколько я знаю, жив лишь небольшой пятачок в центре города и еще два-три квартала, один из которых находится за старым парком.

Я вывожу гиромобиль из гаража. Эта машина кажется довольно громоздкой. Какому-нибудь дикарю из прошлого века было бы трудно представить, насколько ловко, быстро и грациозно она может двигаться и поворачивать. Последние, самые дорогие модели, оснащены гравитационными гасителями перегрузок, и это дает возможность совершать быстрые повороты на высоких скоростях. Я думаю, что в недалеком будущем гиромобили будут двигаться в пространстве подобно летающим тарелочкам инопланетян: бесшумно и немыслимо быстро.

Цилиндры начинают вращаться, и гиромобиль зависает в нескольких сантиметрах от поверхности снега. Первые модели гиромобилей, которые можно еще до сих пор видеть в не городской местности, над старыми разбитыми трассами, использовали опору на воздух и поднимали сильный ветер. В современных машинах используется принцип эквивалентности инерции и гравитации. Весят они достаточно много, – одни роторы потянут на пару тонн – поэтому в народе их называют «гирями». Машина, которая стоит (точнее, висит) сейчас передо мной, гасит притяжение земли за счет ускоренного движения своих роторов, или цилиндров, создавая достаточный момент антиинерции, чтобы двигаться в любом направлении со скоростью небольшого самолета, не обращая внимания на притяжение земли. Я сажусь в кабину и закрываю дверцу.

Никогда раньше я не летал на гиромобилях такого класса, но под мою лобную кость вшиты схемы управления любым гражданским транспортом – этот чип вставляют каждому желающему, достигшему восемнадцати лет, и обновляют каждые три года. Мне достаточно нескольких секунд, чтобы разобраться с управлением. Я делаю широкий полукруг над лесом и направляю машину в сторону Курска.

Я лечу на высоте метров двести. Лес вскоре заканчивается, его сменяет пустое заснеженное поле с черными пятнышками диких рощиц здесь и там. Это необжитое пространство, которое наверняка никак не используется человеком. Теперь люди не живут в деревнях. Летом эти поля зарастают высокими травами, в которых шныряет мелкая живность. В юности мне приходилось охотиться в таких местах. На планете еще достаточно места для дикой, или почти дикой, одичавшей, природы. Пока еще достаточно.

Вскоре я нахожу широкую трассу, – она видна издалека, она похожа на черный шрам на белой коже земли, – нахожу, пристраиваюсь, и лечу над нею. Здесь двести сорок восемь полос наземного движения и шестнадцать полос воздушного. Все наземные полосы заполнены, а в воздухе используется лишь грузовой коридор. Две сверхзвуковых полосы зарезервированы и без специального пропуска на них никто не сунется. Слева над моей головой тянутся оранжевые цепочки грузовых аэропоездов. Вагоны всегда раскрашивают снизу в оранжевый цвет, а сбоку – в черный. Так они гораздо заметнее, и небольшие частные самолеты реже сталкиваются с ними. Большая трасса сейчас меня не интересует; я лечу над нею лишь до первой транспортной развязки; двести сорок восемь рядов машин подо мною с такой высоты кажутся одним движущимся ремнем из пестрой ткани. Все они идут с одной скоростью, выдерживая одинаковое расстояние друг от друга. Это движение регулируется всепланетной электронной сетью, еще одним компьютерным монстром, который не прочь совокупится с инопланетной электронной самкой. Слева от меня включается экранчик. На нем лицо мужчины. Это Карл, тот самый, который хочет украсть кораллы. Тот самый, который ловил меня сетью на окраине подземного города. Тот самый, который вытащил чип из моей головы.