— Джон хотел бы с вами повидаться.

Я посмотрел на пожилого мужчину, который сидел в одном из кресел и ждал.

— Мистер Джеральд.

Он встал, и я подошел к нему, протягивая руку. Мы пожали друг другу руки.

— Мне нужно бежать, но я кое-что слышал. Знаю, почему ты здесь. Не беспокойся о Мартине. Мы окажем ему посильную помощь, а потом посмотрим, сможем ли мы найти ему какую-нибудь работу в доках. Работаешь на меня.

Мартин был на крючке, а его старик боролся изо всех сил.

Мистер Джеральд кивнул.

— Твой старик гордился бы тобой.

Я сжал его плечо, а затем сказал, что свяжусь с ним для уточнения деталей.

Я вышел на улицу. Рафф остановил меня, когда я надевал фетровую шляпу на голову.

— Кэш. Ты говоришь серьезно.

— Пока ты будешь в городе.

Я порылся в кармане и протянул ему визитку.

— Забери кольцо, которое я заказал у того ювелира. Тебе нужно будет предъявить ему удостоверение личности.

Кольцо Стоуна было банальным и не предназначалось для такой женщины, как она. Если я собирался это сделать, я собирался сделать все правильно, показать им обоим, что я знал ее лучше, чем он. Еще одна маленькая царапина в его сердце.

Я был на полпути вниз по улице, когда Рафф выкрикнул мое имя. Я остановился, но не обернулся.

— Это так не работает. Ты признаешься в своих грехах только после того, как совершил их; преднамеренные проступки — это серая зона, Келли!

Я ухмыльнулся.

— Не могу винить человека за попытку.

Потом я решил, что еще раз поговорю о них с отцом Фланаганом, когда доберусь туда. Я специализировался не на серых зонах. Я был спецом по темным граням личности.

? ? ?

— Кэшел Фэллон Келли. Чем обязан? — Отец Фланаган поднял руку. — Почему я вообще спрашиваю? Прошло много времени с нашей последней встречи. Я и забыл. — Он дважды постучал себя по виску. — Иди за мной.

— Прошло не так уж много времени, — парировал я, идя за ним через церковь. Это навело меня на воспоминания о том времени, когда я был юнцом: мой отец водил нас в церковь исповедоваться в наших грехах. Шляпу газетчика, которую он заставил меня надевать, чтобы проявить уважение. Горький и сильный запах ладана густо витал в воздухе. Свет, проникающий через витражные окна, падал мне на лицо. Отец Фланаган пригласил меня в комнату, где в другое время он отпустил бы мне грехи.

— Вы приходили навестить меня раз в неделю в тюрьме. Четыре раза в месяц в течение десяти лет.

— В декабре, — сказал он.

— Верно. В декабре вы приходили пять раз в месяц.

— У парня должно быть дружелюбное лицо, чтобы его можно было видеть на каникулах.

Он остановился у того, что я называл… «кабинкой для исповеди», но я никогда не называл ее так в присутствии отца Фланагана. Перед ним была исповедальня. У него были привычки старой школы, как у моего старика, и он в мгновение ока поднес бы линейку к моим пальцам.

— Заходи.

Я вошел со своей стороны, и секунду спустя его голос донесся с другой стороны.

— У тебя наконец-то найдутся грехи, которые ты уже совершил, чтобы избавиться от них сегодня, Кэшел Келли?

— Я уверен, что знаю о них, отче, — сказал я, пытаясь устроиться поудобнее. — Но те, о которых я пришел поговорить сегодня, еще не совершены.

— Твой моральный компас все еще не проявился. — Отец Фланаган вздохнул, и я представил, как он при этом зажмуривается, сжимая при этом переносицу. — Что же это, что ты решил засорить мои уши?

Я ухмыльнулся. Моральный компас. Отец Фланаган любил говорить, что я поздно расцвел, упустив время, когда раздавали моральные компасы. Я сказал ему, чтобы он приберег свою надежду для кого-то, кто мог бы извлечь из этого пользу. Я родился без этого компаса, и сомневался, что он появится в моей жизни так поздно.

— Я собираюсь похитить одно сердце. Или невесту. И то, и другое сойдет.

За прошедшие годы я наговорил этому человеку много безумных вещей, но такое для него было вновинку.

Несколько секунд спустя он прочистил горло.

— Объясни поподробнее.

Я напомнил отцу Фланагану о том, что было много лет назад. Мой отец. Отец Стоуна. Обо мне. О сыне Стоуна. Затем я двинул свой рассказ дальше. Как все должно было произойти.

— Боль заканчивается, как только нас покидает душа, — постарался я объяснить более подробно. — Есть три вещи, которые меня поражают — нет, четыре вещи, которые я не понимаю: как орел парит в небе, как змея скользит по скале, как корабль плывет по океану, как мужчина любит женщину. Я процитировал Библию, потому что нас учили, что мы должны знать такие вещи. Именно так действовал мой отец, как человек, который боялся Бога, но при этом не испытывал страха к людям на этой земле. Я не понимаю, как мужчина любит женщину, но я понимаю вот что: когда душа привязывается к тому, кого любит, ей будет больно до самой смерти, если ее разлучить с тем, кого она любит.