— Ты можешь называть меня бабушкой, — сказала Сирша, — если хочешь.

Коннолли улыбнулась.

— Как насчет «бабулечка»?

— Я была бы рада, — сказала Сирша, вытирая навернувшиеся слезы. — Очень.

Кили скользнула рукой по моему боку, а Райан взял меня за другую руку. После нескольких напряженных минут я вздохнул и немного отодвинулся назад. Кили издала низкий возглас и отодвинулась в сторону, чтобы все трое могли войти.

Прежде чем они это сделали, я выставил ногу, не давая Киллиану войти. Я посмотрел каждому из них в глаза, прежде чем заговорить.

— Ради моих детей, — произнес я, — поскольку вы сыграли на их симпатиях. Но не ради меня.

Киллиан встретился со мной взглядом, напомнив мне о себе, когда я был полон решимости получить все, что, черт возьми, я хотел.

— Мы подождем, — сказал он, а затем вкатился в наш дом.

Дети побежали за ними, взволнованные возможностью познакомиться с новыми людьми. Мы были нетрадиционной семьей, но наша связь была даже сильнее, чем кровная. Даже мама Кили бросила на Сиршу недобрый взгляд, когда Коннолли представила ту как свою новую бабулечку. Эти дети принадлежали всем нам.

Кили с минуту смотрела на меня, а затем обняла меня, подняв глаза.

— Жизнь не всегда складывается так, как мы хотим, Похититель сердец, — сказала она. — Но не важно, хорошо это или плохо, так случается. Она движется вперед. Наступают плохие времена. Но они проходят. Наступают хорошие времена. И они проходят. Но навсегда остаемся мы. Ты и я. И они.

Она кивнула позади себя на наших детей, смеющихся на заднем плане.

Я искал ее взгляд, мой вход на небеса, задаваясь вопросом, что я когда-либо делал в своей жизни, чтобы заслужить ее. По правде говоря, ничего. Ни одна гребаная вещь в соей жизни никогда не могла сравниться с ней. Я никогда не был бы достоин ее любви. Тем не менее, она принадлежала мне, и я бы никогда не позволил никому другому приблизиться к ней, черт возьми. Мы даже не могли все испортить, ведь с самого начала мы были ничем иным, как хаосом и злобой.

— Хорошие кости, — сказала она. — Помнишь? — Она постучала меня по виску.

— Забудь о костях, — сказал я, похлопав ее по груди. — Сильное сердце.

— Ты должен знать, — сказала она, беря меня за руку и ведя обратно на вечеринку. — Ты украл их достаточно. И я говорю не только о мужчинах в игре. Я говорю и о женщинах. Любовницах гангстеров.

С этими словами она закатила глаза.

— Но только одно имеет значение, моя дорогая, — сказал я. — Твое.

— Великолепно, — вымолвила Кили, смеясь. — Просто великолепно! Теперь пришло время тебе спеть для меня. Ла-ди-да-а-а.

— Ни за что на свете, черт возьми, — сказал я.

— Да, да, Мародер. Нужно придумать что-то получше, чем это.

Я остановил мою жену прежде, чем она добралась до толпы, развернув ее лицом к себе. Не оставив места между нашими телами. Закружил ее в медленном танце. А потом прижался губами к ее уху и начал петь.

— Твой голос подобен колыбельной, — выдохнула она.

— Ты спой мне одну, а я спою тебе одну, — сказал я, хватая ее за задницу.

— Прекрати эти разговоры. Спой для меня еще раз.

Верно.

Когда песня подошла к концу, она вдохнула, а затем выдохнула.

— Пой только для меня, — прошептала она, закрыв глаза, слезы текли по ее щекам, — до того дня, пока я не умру.

— До того дня, пока я не умру, — сказал я. — Ты, и только ты, моя дорогая.

— Ты пролил кровь за это сердце, Кэш Келли, — сказала она. — Оно принадлежит тебе до конца твоих дней.

— Великолепно, — произнес я. — Теперь убери стрелу, предназначенную для меня, навсегда, Лучница. Потому что мы, наконец-то, квиты.

Вы помните тот вопрос: Каким вы видите меня сейчас?

Злодей я или герой?

Больше животное, чем человек?

Современный Робин Гуд?

Восприятие.

Оно заставляет двух людей видеть одну и ту же ситуацию под двумя разными углами, даже если они смотрят на одно и то же.

Если бы вы прочитали историю Скотта Стоуна, которой, к слову, у него нет, вы, несомненно, увидели бы меня с другой стороны, но, по крайней мере, в этой истории я, блядь, рассказываю все как есть.

Мне плевать, что люди думают обо мне. Это то, чего у меня никогда не будет. Тем, кто кричит громче всех, больше всего приходится прятаться. Запомните это.

Посмотрите на меня.

Я ничего не скрываю.

Я ничего не скрывал.

Я тот, кто я есть.

Никколо Макиавелли сказал: «Обычно люди больше судят по глазам, чем по рукам, потому что все могут видеть, а немногие могут чувствовать. Все видят, кем ты кажешься, лишь немногие знают, кто ты на самом деле».