– И это все? Паранойя?

– А чем еще это может быть?

Хейс тонко рассмеялся.
– Куда они вставляют тебе батарейки, ЛаХьюн? Я думаю, что они на исходе.

Он откинулся на спинку стула, совершенно расстроенный, скрестив руки на груди.

– Эти чертовы мумии сводят людей с ума. У тебя есть три человека с буровой вышки, с проекта Deep Drill, которые пропали. У тебя трое мертвецов... что еще тебе нужно?

– Мне нужно что-то фактическое, Хейс. Сент-Оурс, Майнер и, да, Линд, умерли от кровоизлияния в мозг. Если ты мне не веришь, спроси доктора Шарки. Черт возьми, мужик.

Хейс снова рассмеялся.
– Кровоизлияние в мозг? Без дерьма? Трое подряд? Я не знал, что они принимают. Да ладно, ЛаХьюн, тебе не кажется, что три взорвавшихся мозга - это как-то многовато?

– Я не медик. В мои обязанности не входит заниматься судебно-медицинской экспертизой.

Хейс только покачал головой.
– Хорошо, позволь мне попробовать еще раз. Помнишь тот день, когда мы позвонили Николаю Количу на Восток? Конечно, помнишь. Ну, старина Николай, он нам какую-то ерунду рассказал. Помнишь тот заброшенный лагерь, который нашли Гейтс и его ребята? Да? Это был русский лагерь из старых советских красных страшилок. Место под названием аванпост Врадаз. Ага. Вот эта часть, парень, она будет звучать еще более странно, чем Мать Тереза, работающая на пилоне в кожаных стрингах. Но Колич сказал нам, что они все спятили на Врадаз. Ага. Совсем ебнулись. Знаешь, что свело их с ума? Призраки. Определенно. Теперь я знаю, что для тебя все это прозвучит очень фантастично, очень абсурдно и безумно, потому что ты никогда не слышал ни о чем подобном, но я готов поспорить, что ты сможешь упаковать это в своем маленьком жутком мозгу, если напряжешься.

– Видишь ли, на Врадаз всё началось с того, что те учёные пробурили расщелину и нашли там кое-что. Мы назовем их мумиями, окей? Что ж, вскоре после этого всем этим коммунистическим ученым начали сниться действительно странные сны, и, прежде чем ты успеешь сказать Иисус в платье, они начали слышать разные вещи. Стуки и удары. Странные звуки. Затем они начали видеть призраков, приведений, проходящих сквозь стены и тому подобное. Что ж, Советы сказали, что с них хватит этой херни, поэтому они послали команду, чтобы позаботиться об этих парнях, искоренить инфекцию, так сказать. Итак, эти глупые коммунисты, они там всех убили. Разве это не забавная история?

ЛаХьюн был непреклонен.
– Это довольно сомнительные предположения, не так ли?

– О, совсем нет. Видишь ли, на днях, когда мы с Шарки и Катченом пошли проверить его отдаленные метеостанции, мы вместо этого поехали во Врадаз. Осмотреться там.

ЛаХьюн только покачал головой.
– Ты совершенно потерял контроль, Хейс. Этот объект, заброшенный или нет, является собственностью Российской Федерации.

– Нет, они отказались от него много лет назад, ЛаХьюн. Если быть точным, лет двадцать с лишним назад. Хейс зацепил его, и он это знал. Он подцепил на крючок ЛаХьюна и теперь собирался поиграться с ним на всю катушку.

– Хорошо, мы пробрались туда и, о чудо, мы нашли пулевые отверстия и кровь, кресты, вырезанные на стенах, чтобы отпугнуть призраков. Потом внизу мы нашли яму с телами. Всех учёных, кроме троих безумцев, которых русские увезли с собой. Все эти тела, ЛаХьюн, были застрелены, а затем сожжены. Да, ты меня правильно понял. Мы также нашли там один из тех трупов инопланетян, который был поджарен, как зефир, в лагере Кокалотта. А Иван сделал это потому, что понял то самое, чего ты боишься: что эти инопланетяне опасны. Они проникают в сознание людей и уничтожают их так же, как они это делают здесь. Русские убили этих людей и сожгли их вместе с "Моим любимым марсианином"[39], потому что эти мертвые, инопланетные разумы - это зараза, которая распространяется и пожирает здоровые человеческие разумы, как они всегда и делают. Там была настоящая бойня, ЛаХьюн. В той яме было даже несколько русских солдат, и знаешь почему? Потому что инопланетные разумы тоже их заполучили.

ЛаХьюн ничего не сказал.

Не было ничего, что он мог бы сказать.

Но Хейс видел, что он ему поверил. Полностью поверил ему. Но не был действительно ни шокирован, ни удивлен ничем из этого, и Хейс решил, что это потому, что главный администратор NFS знал все о том, что произошло на Врадаз.

– Теперь, возвращаясь, ЛаХьюн, ты спросил меня, какого черта я снес стену Хижины Шесть. Ну, я сделал это, чтобы заморозить этих гребаных марсиан, прежде чем вся эта проклятая станция будет уничтожена. Прежде чем нам всем высосут или взорвут разум. Видишь ли, я не думаю, что их мертвые разумы разморозились полностью, но, когда это произойдет... ну, ты понял, не так ли?

– Ты совсем сошел с ума, Хейс.

– О, но позволь мне поделиться с тобой еще одной вещью. Мы позвонили старине Николаю на Восток, и знаешь что? Он отрицает, что когда-либо рассказывал нам об этом. Его кукловоды дернули его за ниточки, и теперь он танцует под их дудку так же, как ты танцуешь под свою.

Хейс встал.

– Но ничего, ЛаХьюн, я просто чертовски устал с тобой спорить. То, что случилось с русскими, произойдет и с нами. Их разумы сожрут нас живьем. А ты просто сидишь на своей блестящей белой заднице и ничего не делаешь. Это нормально. Твой разум уже принадлежит каким-то жопоебам в костюмах из Вашингтона. А что до меня? Я буду бороться с этим изо всех сил, и, если ты захочешь встать у меня на пути, я, черт возьми, наступлю на тебя. И это, сынок, обещание.

С этими словами Хейс вежливо поклонился ему и покинул кабинет ЛаХьюна.

34

Следующие два дня прошли с размеренной, апатичной медлительностью... растянутой, эластичной и нереально едкой. Клаустрофобная, злая тень пала на станцию, порождая напряжение и страх, которые проглядывали, как гниющий череп, видимый сквозь погребальную завесу. Это было почти осязаемое, удушающее чувство злобы, и вы могли чувствовать его, куда бы вы ни пошли... таилось в тенях, царапала замерзшие окна, сочилась изо льда, как заражённая желчь. Вы могли бы сказать себе, что это было воображение, нервы и изоляция, но вы никогда не верили в это, потому что оно было повсюду, нависая над лагерем ужасающим покровом, терпеливое, выжидающее и остро чувствующее. Оно было позади тебя и по обе стороны, хихикая, стуча зубами и тянулось к твоему горлу холодными белыми пальцами. И, как на твою душу, ты не мог указать на нее пальцем, но она была здесь, живая, дышащая и безымянно разрушительная. Было в твоей крови и костях, как болезнетворный микроб, и прямо за мыслями, как ужасное воспоминание. И что бы это ни было, это было нечто, рожденное во тьме, как черви в могиле.