Катчен спросил: - Итак, все, чем мы являемся, вся наша история и даже наша судьба... Старцы были архитекторами всего этого? Мы... искусственные?

– И да, и нет. Я думаю, что наша культура, наша цивилизация - наша собственная. Хотя многое из этого может быть основано на архетипах, запечатленных в нашем мозгу тысячелетия назад. Даже наше представление о боге, высшем существе, творце... без сомнения, основано на каком-то аборигенном образе их, помещенном в наше подсознание. Они видели себя нашими богами, нашими хозяевами... тогда и сейчас... и мы, по сути, были созданы, чтобы стать их инструментами, продолжением их органических технологий, которые будут использоваться для планов, о которых мы даже не можем догадываться. Но это знание может быть в нас, дремлющее в нашем мозгу, пока они не решат его разбудить. И когда это произойдет... когда это произойдет, человечества больше не будет, Катчи.

Лицо Катчена было покрыто капельками пота, его глаза были широко раскрыты и раздражены.
– Мы должны остановить это, Элейн. Мы должны остановить это безумие.

– Если сможем. Если сможем, - сказала она, ее голос был полон горькой безнадежности, ужасной неизбежности.
– Господь знает, что они вложили в нас, какие скрытые императивы и средства контроля они могут задействовать прямо сейчас, готовясь раскрыть их в глобальном масштабе, чтобы привести нас к нашей конечной судьбе.

– Какие?

Но Шарки могла только покачать головой.
– Я не знаю и не думаю, что хочу это знать.

– Нам пиздец, Элейн. Если Гейтс прав, нам пиздец. Катчен все пытался смочить обветренные губы, но у него закончилась слюна.
– Я очень надеюсь, что Гейтс - сумасшедший. Я очень на это надеюсь.

– Я так не думаю, - сказал ему Шарки, - и самое страшное, что от него ничего не слышно уже больше сорока восьми часов.

33

По мнению Хейса, он заплатил за этот танец, и ЛаХьюн должен был вальсировать с ним щека к щеке, нравится ему эта идея или нет. И ЛаХьюну эта идея определенно не нравилась. Но он знал Хейса. Знал, что пытаться избавиться от этого парня - все равно, что пытаться вытряхнуть пятно с шорт.

Хейс был настойчив.

Хейс был неумолим.

Хейс будет висеть у тебя на спине, как тату, пока не получит именно то, что хотел. Ни больше. Ни меньше. Но ЛаХьюн, конечно, уже был сыт Джимми Хейсом и его параноидальной чушью. Он говорил прямо в лицо Хейсу, и вот что он сказал Хейсу, не удосуживаясь пожалеть его чувств ни на йоту. По его мнению, Хейс был шилом в заднице. Ебанным идиотом. И котом, нассавшим в пунш.

"Ты мне надоел, Хейс, - сказал ему ЛаХьюн, - ты мне так надоел, что мне срать охота. От одного твоего вида у меня сводит желудок".

Хейс сидел в кабинете администратора, положив ноги на стол, хотя его полдюжины раз предупреждали, чтобы он снял оттуда свои грязные, вонючие ботинки.

– Вы пытаетесь мне что-то сказать, мистер ЛаХьюн? Потому что у меня внутри возникает странное ощущение, что я вам просто не нравлюсь. Но, возможно, это просто газы.

ЛаХьюн сидел там и действительно пытался быть терпеливым. Действительно пытался сохранить достоинство, которое этот человек с первого дня прожевал, проглотил и высрал. Да, он пытался сохранить свое достоинство и не бросится прямо через стол на Хейса, этого вкрадчивого бородатого комка грязи.

– Нет, ты меня прекрасно понимаешь, Хейс. Просто отлично. И убери свои чертовы ноги с моего стола.

Хейс поставил один ботинок на другой.
– Значит, ты хочешь сказать, что, между нами, все кончено? Больше никаких встреч за масляными баками в генераторной?

– Ты не смешной, Хейс.

– Уверен, что смешной. Спроси кого угодно.

ЛаХьюн сидел и тяжело дышал. Да, Хейс нассал на его достоинство, авторитет и его самоуважение. Но так или иначе этому крику придет конец. ЛаХьюн не привык иметь дело с такими людьми из рабочего класса, как Хейс. Такие, как он, намазывали хлеб не той стороной и нерестились в другом пруду. Возможно, он хорошо справлялся со своей работой, но он также был умным, неуважительным и недисциплинированным.

– Я скажу тебе, кто ты, Хейс, - сказал наконец ЛаХьюн.
– Ты безрассудный, инфантильный и параноик. Такому человеку, как ты, здесь нечего делать. Тебе это не по силам. И когда придет весна... а она придет, и никакие инопланетяне, летающие тарелки или отвратительные снеговики не остановят ее... когда дело дойдет до этого, я позабочусь о том, чтобы ты никогда не получил еще одного контракта здесь. И если ты думаешь, что я шучу, просто, блять, испытай меня.

– Эй, эй, полегче с матом! Помни о моих девственных ушах, ты, хер ебанный.

– Достаточно!

Хейс убрал ноги со стола.
– Нет, это не так, ЛаХьюн. И не будет до тех пор, пока ты не вытащишь свою напыщенную голову из задницы и не начнешь видеть вещи такими, какие они есть. У нас здесь проблемы, и тебе лучше начать это признавать. Ты отвечаешь за этот лагерь, и жизни людей в твоих руках. И пока ты не примешь на себя эту ответственность, я буду кататься на тебе, как на французской шлюхе. Рассчитывай на это.

ЛаХьюн ничего не сказал.
– Я не хочу слышать о твоих параноидальных фантазиях, Хейс.