Ам-ам-ам и нет его…

Это я про печенку, а не про весь пирог.

Что курник, что кулебяку, что расстегай, надо уметь правильно резать. Не так их на части разберешь — половина удовольствия от еды пропадет. Ну, треть — точно.

Я это дело за несколько лет достаточно хорошо освоил. Даже большой секционный нож к нему приспособил. Новый, ни одного трупа не повидавший. Он у меня до бритвенной остроты заточен и пирог не мнет, а с молекулярной точностью на части делит. Раз, раз, раз и готово…

При гостях я его не достаю, а то невесть что они подумать могут.

Тут я сам себе даже улыбнулся. Представил реакцию некоторых дам, что ко мне захаживали вечерней порой чайку откушать. С пирожком.

Ну, а как без них? Мужчина я ещё молодой, в самом расцвете лет.

Поперву я женского пола избегал, о семье памятуя, но со временем понял, что обратного хода домой мне нет, вот и поддерживаю теперь некоторые отношения. Ну, а что делать?

От дам я опять к пирогам вернулся. К расстегаям.

Чаще они тут с рыбной начинкой, но бывают и мясные, с ливером, с грибами…

Однако, что всегда соблюдается, это — их форма. Все они как лодочка, больше или меньше вытянутая.

От расстегаев мои мысли перебросило на рыбники. Те тоже были открытые и закрытые, но внутри обязательно имелась потрошеная рыба. Причем, целая, а не отдельными кусочками как дома в кулинарии или в отделе выпечки супермаркета. Ну, там-то откуда целой взяться? Они же из консервов свои рыбники пекут. Тут до такого не опустились. Нет, консервы здесь имеются, причем в немалом ассортименте, но в здравом уме из них никто пироги не печет.

Да, что такое!

Опять у меня слюнки потекли!

Пришлось ещё кусок курника съесть.

Уффф…

Может ещё один?

Нет, пожалуй, пока хватит… Или нет?

Вот так и я сейчас поставленные мне вопросы решаю. Не сразу всё генеральское задание-курник в свой рот заталкиваю, а на частицы его делю. По отдельному кусочку проглатываю. То, чем озадачил меня начальник кафедры, это — слон. Он — большой, а ротик у меня по сравнению с ним — маленький. Много в него за один раз запихаешь — подавишься.

Сначала я первый вопрос из генеральского списка со всех сторон проработал, закончил с ним, а только потом за следующий взялся — отрезал от слона новый кусочек.

Его разжевал и проглотил, а тут и третьему по счету очередь пришла.

Всё зараз правильно и хорошо не осилить, тут подход нужен…

Я и не заметил, как мой курник ещё на ломтик сократился.

Теперь, когда я свой организм всяким-разным полезным напитал, можно и за очередной вопросик из генеральского списка браться.

Так, что там?

«О значении обнаруженных на нижних частях брюшных покровов изменений, в связи с предположением об уколах, причиненных при жизни в живот с целью получить кровь для жертвоприношений».

Меня аж передернуло и по спине табун мурашек пробежал…

Мля!

Я представил, как подвешенного вниз головой Матюнина острыми предметами в низ живота колют, чтобы кровушку из него путем сцеживания добыть…

Не, не, не!

Изуверство чистой воды это получается!

Весь цивилизованный мир от такого глаза под лоб закатит и руками как мельница замашет на нашего императора. Довёл де державу Николай Александрович до человеческих жертвоприношений. Куда уж дальше?!

Вот ведь, что получается.

Я съел ещё кусок пирога и взялся за акт судебно-медицинского исследования. Что там у Минкевича понаписано? Есть основания о подобном говорить? На пустом месте данное умозаключение сделано?

Сейчас мне предстояло ещё кусочек слона съесть и не подавиться.

Что же, приступим.

Глава 30 А не сходить ли мне в баню?

Моё объедание пирогами было отодвинуто в сторону.

Работать сейчас мне требуется, а не услаждать свои вкусовые рецепторы и желудок.

Кстати, на нашей кафедре пирогами не побалуешься — не принято это. По крайней мере — в рабочее время.

Что там у Минкевича про низ живота Матюнина?

Я в который уже раз зашелестел бумагами.

Так, так, так… А, вот…

Я перечитал каракули уездного врача.

Бу-бу-бу, бу-бу-бу, сидит ворон на дубу…

Ну, этот вопрос у меня не вызывает особых затруднений. На измененных процессом гниения покровах живота Минкевичем обнаружено несколько буроватых пятнышек, произведших на него впечатление как бы ожогов, величиною от горошины и до лесного ореха. После соскабливания кожицы эти пятна, так в акте судебно-медицинской экспертизы, имели дымчатый цвет и такая окраска распространялась внутрь на одну-две линии в толщу кожи.