Только 10 мая всё необходимые документы были приставом Тимофеевым оформлены и он возбудил уголовное дело. Труп, как мы помним, Марфа обнаружила ещё пятого числа сего месяца.

Сергей же Анатольевич Светлов где-то не уберегся и тиф подхватил. Болел он тяжело, долго, происходящее вокруг его из-за хвори доктора не интересовало. Прекрасно понимал судебно-медицинский эксперт из нашего времени, что медицина тут, куда он попал, находится ещё не на самом высоком уровне, и выздоровеет ли он — это вилами по воде писано.

Глава 14 Начало расследования Тимофеева

— Вотяки, говоришь…

Пристав Тимофеев не откладывая дела в долгий ящик приступил к опросу возможных свидетелей. Начал он с крестьян из Аныка.

Первой он опрос учинил девке Марфе Головизниной, которая труп без головы на лесной тропинке нашла. Та, то краснела, то бледнела, околесицу какую-то несла. Волновалась очень — не каждый день ей приходилось с приставом беседовать.

Следующим был опрошен Куприян Головизнин — отец Марфы. Тот глаза в пол упёр, отвечал неохотно. Каждое слово приходилось из него как клещами тянуть. Мужик он был тертый и в трёх водах вареный. Прекрасно знал, что лучше молчать чем говорить. Иной раз лишнее слово скажешь и потянется веревочка… Хоть ни в чем ты и не виноват, но лучше рот на замке держать — так целее будешь.

Мать Марфы… Только зря Тимофеев на неё время потратил.

Другие опрашиваемые крестьяне ясности опять же не внесли.

Сейчас пристав проводил опрос очередного. Как там его? А — Кобылина. Вот ведь, дал Бог человеку какую фамилию…

Этот болтал без умолку, как копейки во все стороны горстями разбрасывал.

— Вотяки, это мужика уханькали… Как есть они…

Приставу во всех возможных подробностях Кобылиным были поведаны пристрастия местных язычников к жертвоприношениях.

— Замаливают они людишек…

Тимофеев только кивал на слова Кобылина — пусть говорит. Хоть какое-то да развлечение.

Пристав уже далеко не первый год занимался расследованиями убийств, поэтому версия говорливого крестьянина его особо не впечатляла. Не такое он ещё слышал.

— Вотяки часто просят своих злых духов помочь им в том или ином деле. — Кобылин перекрестился. — Принесли они в жертву мужика в благодарность старым богам… Все болеют, а они — нет. Хлебушко у них ещё хорошо родится…

Если глаза закрыть и стоящего перед ним не видеть, пришло в мысли Тимофееву, то совсем не крестьянин сейчас супротив него находится. Складно всё как говорит! Не хуже иного гимназиста.

Так, так, так… Убийство ради «всеобщего блага».

Приходилось приставу о таком уже слышать.

— Ладно, всё, хватит. — Тимофеев махнул на дверь говоруну.

Кобылин замолчал, глазами похлопал, повернулся и вышел. Обиделся даже на пристава. Он к нему со всей душой, а тот — не верит… Подкуплен, скорее всего.

В Аныке дело о трупе без головы ни на шаг не продвинулось и пристав решил перебраться в Старый Мултан. Завозился всё же у него где-то внутри червячок сомнения.

А, вдруг?

Да, нет…

Ну, а всё же?

Свят, свят… Чертовщина какая!

Труп уже начинал пованивать, поэтому по приезду в Старый Мултан он был помещен в ледник. Хозяин ледника упирался всеми четырьмя конечностями, пришлось приставу на него даже прикрикнуть.

— К телу никого не подпускать! — таково было строгое распоряжение пристава. Уездный врач был им давным-давно уже вызван, но…

— Эпидемия, на тифе занят…

Такое положение дел Тимофееву крайне не понравилось. Мало ли, что на тифе занят. Тут-то дело неотложное.

— Из соседнего уезда тогда нужно позвать, — предложил пристав ещё один вариант ускорения расследования дела.

— Светловский болен, — последовал ответ от осведомленного непонятно откуда криминалиста из губернского города. В Старом Мултане сейчас уже целая делегация приехавших по поводу трупа квартировала и о спокойной жизни Тимофееву оставалось теперь только мечтать.

День ото дня у него к тому же формировалось всё более и более неприязненное отношение к местным вотякам.

Тимофеев уже который день наблюдал текущую вокруг него мултанскую жизнь и в душе не уставал поражаться вотякам. Они совершенно не скрывали ни от кого своих старых языческих верований, но вместе с тем и дружно ходили в православную церковь и там усердно молились чуть не расшибая лоб.

Мултанские же русские, а пристав продолжал проводить опросы, в один голос твердили, что вотяки в своей обыденной жизни совместили у себя две религии, поэтому могли одной рукой ставить в церкви свечку за упокой, а другой — приносить по старой памяти в жертву какое-либо домашнее животное. Тимофееву сообщали, что козе или корове при этом в обязательном порядке отрубали голову, после чего потрошили тушу. Мултанские вотяки, так у них ведётся, забирали внутренности из обезглавленных животных при проведении своих языческих обрядов.