Ну что ж, у меня, по всей видимости, нет другого выхода, впрочем, как и выбора, да и желания с ним спорить, как это ни странно, тоже ведь не наблюдается.

Роман с внушающей доверие улыбкой открывает заднюю дверь и помогает протолкнуть вовнутрь детскую переноску, затем галантно предлагает руку мне и терпеливо дожидается, пока я, ерзая туда-сюда, умащиваюсь на заднем пассажирском месте.

— Спасибо, — опустив глаза, произношу.

— Пристегнитесь, пожалуйста, — напоследок говорит, прежде чем отрезать нас с Тимошкой от окружающего мира.

— Тихо-тихо, — пока вслепую двигаю карабином, нащупывая скважину замка, улыбаюсь сыну и подмигиваю.

— Порядок? — мужчина забирается в салон со стороны водительского места, шустро усаживается в кресло и, встретившись со мною взглядом через узкое вытянутое по горизонтали зеркало, любезно интересуется тем, как там дела с сынишкой. — Все хорошо? Устроились? Можно отправляться?

— Да.

— Тогда поехали? — подмигивает и тут же устремляет взгляд вперед, всматриваясь в обстановку. — Что у Вас в той сумке, Ася?

— Вещи.

— Вам не тяжело? — небрежно клацает податливую кнопку, на что машина реагирует недовольным и грудным урчанием. — Выглядит огромной и, чего уж там, увесистой.

— Нет. Там только женское тряпье и сменная одежда для Тимки.

— Вам нравится здесь? В городке уже обжились?

— Да.

— А на море бываете?

— Да.

— К сведению, босс не жалует это побережье. Слишком многолюдно. Это на его вкус, конечно. Ему по душе заброшенный маяк. Говорит, что это незамолкающие отголоски детства. Его отец там был смотрителем. Уже были в том месте, Ася?

— Нет.

— Вы чего-то боитесь или я Вас смущаю? — бросает беглый взгляд через свое плечо, но тут же возвращается лицом вперед. — Все в порядке? Дело во мне или что-то произошло?

— Нет.

— Три вопроса, Ася.

— Нет и нет.

— Не желаете разговаривать?

Все дело в том, что я действительно не знаю, как мне себя вести в компании человека, который состоит в непосредственном подчинении у моего мужа.

— Устала и очень жарко.

— Вода! — не оборачиваясь, протягивает пластиковую бутылку. — Справитесь?

— Да.

Это ведь нетрудно! Должна сказать, что предложенная им вода спасает непростую ситуацию. Во-первых, я размочила сухость, обосновавшуюся у меня во рту. Во-вторых, протолкнула комок из недопонимания, стеснения и неразговорчивости, которыми все слизистые заволокло. А в-третьих, я стала улыбаться и мягче реагировать на все, что говорил Роман, пока вращал рулём.

— О! — машина медленно подкатывается к невысокому каменному ограждению и останавливается рядом, почти вплотную, с автомобилем Кости. — Босс, что ли, дома? Видимо, выдался короткий день. Хм-хм…

— А Вы? — я громко сглатываю.

— Что я?

— Вы не были на работе?

— У меня отгул. Я эти дни кровью и потом заслужил. Отец болеет, Ася, поэтому взял три дня за собственный счет в свою же пользу. Приехали!

Приехали… Сейчас я вынужденно наблюдаю за тем, как вылезший из машины Юрьев, подходит к облокотившемуся на перила веранды Косте, как они друг другу улыбаются, как Рома первым протягивает руку, как муж пожимает ее, затем хлопает по плечу, а после дергает дружка за волосы.

— Ты дома? — дрожащим голосом произношу, когда принимаю предложенную мне большую руку.

— Угу. Все хорошо? — придерживая под мышками, вытягивает из салона. — Тимка, ты накатался, барбосёнок? — бережно отодвинув меня, направляется верхней половиной тела к сыну. — А что такое? Что за недовольный вид и поджатые губки? Плакать надумал? Ну-ну! Пацаны не нюнят, сын.

— Он устал, — встав на цыпочки, заглядываю через мужскую согнутую фигуру. — Ты голоден?

— Много реплик, Юля. И все сумбурные. Иди в дом! Не стой на солнце. Все, Ромыч, благодарю за службу. Порядок! До послезавтра. Передавай привет жене.

Юля? Он снова назвал меня чужим именем, которое я просто-таки ненавижу. Я его не выношу! Три простые буквы, а настолько въедливые, ядовитые и безобразные. Хромые и кривые. Они слишком грубые. Когда он произносит это «Юля», иногда «Люлёк», все чаще «Юла», а потом вдруг переходит на «жена» или «Красова» у меня в сосудах закипает кровь и появляется дикое желание впиться в мужское лицо и разодрать его в клочья, не оставив ни одного живого места, лоскутка, и не дав пластическим хирургам ни единого шанса на спасение красоты, каковой он, безусловно, обладал до встречи с женской ревностью.