— Козел! — она шипит змеей.

— Будешь выражаться, мама-крестная, вылетишь на полном ходу из моей машины, — на последнем предложении сын странно взбрыкивает и, ударив пару раз ручонками по подлокотникам, что-то нехорошее пищит, встречаясь глазками со мной.

— Ты галантен, как всегда, — перекрестив на груди руки, Юрьева откидывается на подголовник и глубоко вздыхает. — Хам и грубиян, ты, Красов! Бедная девочка — твоя Ася. Чтобы выносить тебя, необходимо иметь просто-таки ангельское терпение. Юля не смогла, потому что…

Потому что никогда не любила меня! Такое тяжело признать, но это правда. Догадывался ли я об этом? Да, да и да! Смирнова не скрывала истину. Она старалась соответствовать, хотела быть покладистой и милой; Люлёк умела ублажать, но ни разу, к сожалению, не была со мною искренней. Наш брак был ложью от самого начала, вероятно, даже от момента детской встречи, и до эпического финала, дешевой и не очень-то искусной игрой, так называемой вынужденной мерой. У Юли был на руках маленький мальчишка от мужчины, которого она самозабвенно и не таясь любила. Ей нужно было жить и выживать. Близкие, родня, да и я в том числе, неустанно ей трубили, что жизнь с потерей любимого козла не заканчивается, а только начинается. Мы настаивали на том, чтобы она очухалась и задумалась о том, как дальше сложится ее судьба, если она вдруг останется одна. Иногда мне кажется, что я вынудил Юлу, заставил выйти замуж, приказал, даже обязал и навязал себя в качестве ненавистного ей мужчины. В том, что с нами произошло, никто не виноват. Мы преследовали с ней разные по величине и значимости цели. За это и поплатились: я — браком, а она — мной, моим надоедливым присутствием в их с сыном жизни.

— Ты не могла бы не вспоминать мою бывшую при Асе? — глушу мотор и убираю руки с рулевого колеса, при этом почему-то опускаю голову и прикрываю глаза. — Оля, пожалуйста, не стоит вспоминать имя женщины, с которой меня больше ничего не связывает, и уж тем более не стоит этого делать в присутствии новой жены. Тебе не понять, потому как ты у нас однолюбка, прожившая с одним мужчиной целую вечность, а я…

— Извини. Не хотела. Вырвалось. Ты меня достал! — рычит и выставляет скрюченные пальцы. — Не сводничай, Костя.

— Что? — ехидно усмехаюсь.

— Ты понял, о чем я говорю.

— Нет.

— Наш брак, — а я слежу за ней через зеркало, она же в этот непростой момент опускает руки на колени и прижимает подбородок к своей груди, задевая острым пиком основание тонкой шеи, — это пародия на совместную жизнь мужчины и женщины. Мы шуты, но по-другому, видимо, уже не можем. Я хочу его отпустить, да только не могу. Или Ромка не уходит. Тут не уверена. Каков в представленной задачке правильный ответ? Он все ещё проживает тот эпизод, Костя. Всё ещё… Всё ещё… Всё ещё бьет и каждый раз убивает. Юрьев плохо спит по ночам…

Это стопроцентно совесть!

— Спасибо, что помог нам. Ты не пожалеешь.

Никогда о подобном не жалею.

— Ты думаешь, нам нужно развестись? Пусть он живет, да? Без меня? Я ведь не пью, но курю. Много! Никак не могу бросить, понимаешь? — она вдруг добавляет. — Сюда, — обхватив себя за шею двумя руками, медленно сжимает, выдавливая жизнь из себя, — не лезет пойло, зато никотин хорошо идет. Такое не заглушить.

— Ложь! — хриплю. — Смотри, — хочу перевести фокус ее внимания на приближающихся к моей машине трех здоровых лбов, — вон твой муж идет. Улыбается, как идиот. А знаешь, почему?

— … — вскидывается и устремляет на приближающегося Юрьева глаза.

— У него вот тут, — сформировав прежде пародию на пистолетный ствол, я приставляю палец к правому виску, затем шиплю и имитирую выстрел через доморощенный глушитель, — незалатанная рана. Дай же вам шанс…

Второй этаж… Закрытый холл в гинекологическое отделение… Пост медсестер, основательно упакованный в плексиглас… Суетящиеся мужчины-посетители, пришедшие проведать своих женщин, девушек и жен… И наша громкая компания, столпившаяся на пятачке перед почти стерильным входом, за которым нам, по-моему, никто не рад.

— Здравствуйте, — придерживая Тимофея и развернув его лицом к вынужденной обстановке, обращаюсь к той бабе, которая так нелюбезно встретила нас во время стремительного посещения санпропускника и женской обсервации.

— Встречи с пациентами разрешены исключительно с одиннадцати часов, — грубо отвечает.

— Я хочу узнать о состоянии своей жены и одним глазком посмотреть на нее.

— Добрый день, — внезапно вклинивается Ольга. — Моя сестра — жена вот этого мужчины. Нам бы просто поговорить с ней и удостовериться, что у нее все в порядке…

— Фамилия? — бормочет эта баба.

— Красова, — выдавливаю из себя и покачиваю сына.

— Девятая, — сообщает номер палаты, в которую перевели Асю после реанимации. — Пятнадцать минут, а потом дождетесь официально установленного времени. Всем наплевать на распорядок дня в больнице. В конце концов, это не проходной двор, а хирургия и гинекология.

— Спасибо, — я отрываю ногу от земли и переступаю через порог, словно перехожу невидимую черту.

— Халат! — рычит мне вслед «громила».