Заливаю перекисью. Она шипит. Королькевич шипит тоже.

– Больно.

– Терпи казак, атаманом станешь.

Смотрим друг на друга. Я знаю, что он воспоминает тоже, что и я.

Это было уже у нас не раз и не два. Когда он получал какие-то мелкие травмы, где-то поранился, я обязательно занималась его лечением, промывала и перевязывала раны, он стонал, что у него болит, а я говорила, чтобы терпел.

Тогда мы были как-то невероятно близки.

Сейчас я даже представить не могу, что он когда-то меня целовал своими тонкими губами. Они у него тонкие, как я раньше не замечала? И широкий нос. Неприятный какой-то. И залысины. Когда-то он был красавчик. Может, для кого-то и сейчас.

Для Жанны.

Интересно, а что балерина говорит по поводу его возвращения в семью?

Возвращение блудного попугая.

Мне смешно. Внезапно так смешно, что я хохочу, и не могу остановиться.

Смех уже не простой, истерический. Олег меня ловит, сжимает за плечи, трясёт.

– Мила, Милана, успокойся! Милана! Мила!

Пытается прижаться ртом, холодным, слюнявым, змеиным каким-то…

Фу… опять мутит. Отталкиваю, сглатываю подступившую желчь.

Как жаль, что я точно не беременна.

– Милана, ты должна мне помочь. У нас же семья, сын, дочь, дети, мы с тобой…

– Нет Олег никаких нас с тобой. И семьи нет. Хватит. И помогать тебе я не буду. Мы разводимся, ты забыл?

– Всё можно отменить. Вернуть. Какой развод сейчас, ну, подумай? Вообще не к месту.

– Не к месту? А балерина твоя тоже так считает?

– Мил, ну, что ты…

– То есть, ты хотел вернуться ко мне, и потрахивать её, так?

– Нет, Мил. Я…Если бы не эти выборы…

Выборы, выборы, кандидаты пи-пи-пи… Снова вспоминаю Шнура.

Господи, как я устала.

– Уходи, Королькевич.

– Мил, ну куда я такой пойду? Я и водителя отпустил.

Да, и притащил чемодан и портплед с костюмом. Хорошо устроился.

Открываю дверь, вывожу чемодан в холл, портплед туда же.

– Что ты делаешь, Милана.

– Уходи.

– Не уйду, это моя квартира!

Хочет заставить уйти меня? Ну уж нет.

– Олег, давай по-хорошему, а? Уйди. Не заставляй меня принимать крайние меры.

– Какие меры? Любовнику пожалуешься, да? Кстати, ты понимаешь, что этим себе тоже репутацию попортила? Это всё будет учитываться на суде.

– Я в курсе, Королькевич, в курсе. Вставай, давай.

– Милана, я никуда не собираюсь уходить.

– Да?

Я стою подбоченившись. Понимаю, что реально не смогу его выпереть. Глаз цепляется за осколки статуэтки…

Подхожу к этажерке, беру какую-то крайнюю, небольшую, первую попавшуюся.

– Что?

Грохаю об пол.

– Милана, ты в разуме? Мне санитаров вызвать?

Беру вторую.

– Я буду бить их, Королькевич, пока ты не свалишь.

Грохаю.

– Стой, чумная.

Третья больше предыдущих, шум оглушительный.

– Ты дура? Это немецкая, коллекционная! Стой!

Еще одна.

Фарфор был мне так дорог. И Олегу. И сейчас для него эти фигурки дороже меня, дороже наших отношений.

А для меня они теперь почему-то символ лжи и притворства.

И жизни в этой лжи.

– Уйду я, уйду! Стой, хватит! Такси только дай вызову. Чёрт. Сука.

Могла ли я подумать еще лет пять назад, что любимый муж, которому я рубашки гладила и галстуки завязывала, обедами и ужинами кормила, помогала костюмы выбирать вот так меня назовёт сукой?

Нет.

А главное, я и подумать не могла, что мне будет настолько плевать. Плевать и всё.