На наших глазах слезы. Победа… мы не видели рухнувшего Рейхстага и висящих в петлях фашистских палачей, зато мы брали Хогвартс и Министерство, от рейхсканцелярии отличавшуюся мало. Мы видели страх в глазах врагов, и уничтожили фашистов в этой стране. И вот теперь мы слушаем эти слова, не сдерживая слез.

— Вечная слава героям, павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины! — произносит хорошо знакомый голос, а перед нашими глазами лица. Все те, кто шел с нами рядом и пал в землю, приближая Победу…

— Победа? — удивленно спрашивает кто-то из краснофлотцев. И сразу же — полное счастья: — Победа! Победа, братцы!

Я знаю, что сейчас будет, ведь эти эмоции не удержишь в руках. Я не буду останавливать своих ребят, своих друзей, своих братьев. Это наше право. Мы победили.

Гермиона

Лишь услышав то, о чем говорит Левитан, я плачу. Я цепляюсь за Гарри, повисая на нем, и реву просто, как маленькая. Как-то моментально оказавшиеся рядом Танечка и Кэти со своим любимым тоже плачут. Сегодня можно поплакать, потому что мы победили. А ребята в это время устраивают канонаду. Из окон замка к небу тянутся выстрелы нашего оружия. Мы все салютуем Победе.

И старшие наши товарищи понимают нас, они понимают сейчас обнимающихся, плачущих и дырявящих небо ребят. Божечки вы мои… Война закончилась… И тут мы снова слышим голос. Этот голос заставляет прекращать стрельбу, ведь говорит сам товарищ Сталин. Его усталый, но уверенный голос, что вел нас по дорогам войны, заставляет прислушиваться, вытирая слезы. А говорит он о том, что войне конец. И не поверить ему просто невозможно, значит… Все?

— И что теперь будет? — тихо спрашиваю я папу, смотрящего на нас тоже со слезами на глазах.

— Теперь вы наденете свои награды, — отвечает он. — И поедете домой. Ведь вы этого хотели?

— Мы этого хотели… — киваю я.

Родители тех из нас, что оказались настоящими, сейчас плачут вместе с детьми, потому что им показали воспоминания, а нас ждет путь домой. И в эти мгновения мне совершенно наплевать, что обо мне подумают, потому что Победа! Победа же, ребята! Победа…

А папа с советскими товарищами идет вдоль как-то совсем незаметно построившихся ребят, прикалывая и привинчивая к их форме награды. Заслуженные нами за три года ордена и медали совершенно обычно смотрятся на форме. Теперь хотя бы понятно, чего мы так перепились, кстати…

— Командир, а что с королевой сделали? — интересуюсь я, потому что таких подробностей не помню.

— В Букингемском дворце, — со смехом отвечает он мне. — Теперь дом престарелых.

И вот тут смеются все, совсем все смеются, а мне совершенно не хочется ни о чем думать, я домой хочу. По улицам родным пройтись, над рекой постоять и в Сокольники еще… Мне просто до боли, до слез домой хочется, и я думаю, всем нашим тоже, поэтому, обнимая Танечку, я разворачиваюсь ко взрослым, но моя хорошая останавливает меня.

— На поезде домой поедем все вместе, мамочка, — шепчет она мне на ухо. — Помнишь, мы мечтали?

Все помню, родная моя. И мечты наши, и сказки о том, что будет после войны. И вот войны больше нет, мы всех фрицев, похоже, уничтожили, а я себя растерянной чувствую. Вот кажется мне, что я что-то забыла или потеряла, а еще неуверенность подкрадывается — что теперь будет? Я, получается, по-современному, офицер НКВД, но нужна ли я в таком качестве? И Гарри мой… У него только я есть и все. Совсем все. Что же теперь будет?

— Все будет хорошо, — будто прочитав мои мысли, произносит муж. — Мы в парк пойдем, гулять будем, а там и жить. Может, в гражданскую авиацию возьмут, раз у нас фрицы кончились.

Мы стоим обнявшись, и Танечка наша, а я уже слышу звуки гармошки. Вот где моряки в замке гармошку взяли, а? Но мелодия наяривает, и я чувствую — уходит грусть с тоской, заставляя улыбаться. Мы пережили страшную войну, нешто же мир не переживем?

Симус

Мы все немного потерянные сейчас, но моряки где-то достают гармонь, отчего наступает время плясать, а я подхожу к советским. Мне очень важно узнать, что теперь будет, потому что нас с Катькой нельзя в детский дом. Мы там всех в бараний рог свернем, да и разлучать меня с ней уже плохая идея.

— Думаешь, что будет? — понимает товарищ Грейнджер. — Не нервничай, будут у тебя родные.

— Всех моих родных убили фашисты проклятые, — отвечаю я ему. — Катя тоже всех потеряла, откуда же они возьмутся?

— А вот увидишь, — улыбается мне советский товарищ, и я решаю поверить.

Оружие сдать от нас не требуют, значит, если что, поиграем. За Катю я кого угодно… Вот только плясать мне сейчас не хочется, да и ей, я вижу, тоже. Поэтому мы просто сидим на подоконнике в обнимку, глядя в бесконечность и ни о чем не думаем. В любом случае за нас решит командование, а наше командование нас не бросит, вот только спросят ли?