Спящее лицо Бьянки на моей груди, на фоне татуировки волка, мое предплечье на ее груди, черная простыня между ее кожей и моей рукой ясно указывали на то, что она обнажена и что только что произошло.

Я знал, что следующий шаг вызовет бурю дерьма. Меня это не волновало, но я заботился о Бьянке. Я утроил охрану вокруг поместья, Картеров и ее старого дома. Это все равно не облегчило чувство вины. И все же, как я мог нарушить обещание, данное младшей сестре? Это было просто; я не мог.

Шагая по Пятой авеню в Нью-Йорке, я приблизился к полированному стеклянному фасаду галереи моей сестры. Увидев это, я раздулся от гордости. Николетта добилась всего этого самостоятельно. Ее глазомер и любовь к искусству сделали ее одним из самых популярных арт-дилеров в мире.

Самое приятное было то, что она держалась подальше от преступного мира и всех его грязных дел. Я просто хотел, чтобы она осталась со мной в поместье, а не с нашими родителями. Наш отец был подонком, а мать, хотя я и любил ее, имела обыкновение закрывать глаза на его проступки и топить свое горе алкоголем.

Я нажал кнопку интеркома, но ответа не получил. Это должно было стать для меня сигналом о том, что что-то ужасно не так. Я набрал свой код и вошел в галерею. Там было пусто, охранника не было видно.

Я промчался через переднюю часть галереи и, как только вошел в атриум, увидел ее. В этот самый момент мне показалось, что мое сердце перестало биться. Тело Николетты растянулось на полу, с нее свисала клочья одежды. Кровь растеклась вокруг нее, пропитывая ее волосы и кожу.

— Николетта, — выдавил я, опускаясь на колени и оглядываясь по сторонам, но инстинктивно знал, что рядом никого нет. Они оставили ее умирать.

Я осторожно приподнял верхнюю часть ее туловища, осматривая раны. Иисус Христос! Не было ни одной части ее тела, которая не была бы отмечена. Кровь, порезы и синяки были испачканы внутренней частью ее бедер, ребра выглядели сломанными. Гнев и печаль обожгли меня, словно ад, зажигая пылающий огонь в моей груди и мешая дышать. Я едва мог уловить пульс.

Дотянувшись до телефона, я набрал номер Леонардо. Он ответил с первого звонка.

— Николетта ранена. Нужна машина, — я повесил трубку и прижался лбом к сестре. Ей было слишком холодно. — Просто останься со мной, — прошептал я.

Ее глаза распахнулись, синяки и разбитые. Что-то умерло во мне, увидев этот разбитый взгляд в ее серых глазах. Тихий, едва слышный всхлип сорвался с ее губ.

— Шшш, я здесь, — пробормотал я, моя грудь болела как ублюдок. — Я здесь, — повторил я, мое горло сжалось. Ничто никогда не причиняло такой боли, как это.

— Н-Нико.

— Я здесь, сестра, — я не плакал с пяти лет, но у меня жгло глаза и болела грудь.

— Б-Бенито, — прохрипела она, и лед пронзил мою грудь. — П-папа дал ему химическую завивку… — она была слишком слаба, чтобы закончить предложение, но от неистовой ярости я покраснел. — Слишком много мужчин.

Мне хотелось разозлиться, сжечь это место и выследить этих людей. Тем не менее, я не мог ничего сделать, слишком боялся потерять единственного хорошего, невинного человека в жизни.

Ее холодная рука поднялась к моему лицу, и я сосредоточился на ней, выгоняя бушующий туман из головы. Для нее. Для моей сестры.

— Заставь Бенито заплатить, — прохрипела она, прежде чем потерять сознание.

Это были ее последние слова. Она была еще жива и едва дышала, когда я привез ее домой, нас ждали врачи. Но спасти ее было невозможно. У нее не было желания жить.

Я не мог ее подвести; нарушить мое обещание. Она заслужила от меня это многого. Мне не удалось защитить ее, но я бы не подвел ее в наказании тех, кто причинил ей боль. Мне удалось выследить и убить всех этих людей, кроме Бенито. Он был последней шахматной фигурой.

Я поднял контакт, затем прикрепил изображение и напечатал под ним.

Твоя дочь для моей сестры.

Я нажал кнопку «Отправить», и тишину наполнил свистящий звук.

Падение Бенито Кинга. Мат.

Глава тридцать один

НИКО

С двумя кофейными кружками в руках я направился обратно в спальню, где оставил спящей Бьянку. Эта пылающая напряженность между нами наверняка сожжет этот дом дотла. Мне хотелось слышать, как мое имя повторяется на ее губах снова и снова, знать, что я был единственным мужчиной, о котором она думала, которого желала и… любила?

Имею ли я право требовать от нее любви? Это не имело значения. Я бы это сделал, потому что, черт возьми, если бы я был единственным, кто сюда прорвался. Я сломаю ее и соберу обратно, похороню себя так глубоко внутри нее, что не останется никого, кроме нее, и она могла бы хотеть большего. Только наши дети и мы.

Я вошел в нашу комнату, стараясь не разбудить ее. Поставив обе кружки на тумбочку, я устроился на краю кровати и смотрел, как она спит. Бля, я превратился в чмо.

Ее темные волосы рассыпались по подушке, а прядь шелковистых прядей упала на щеку. Она спала крепко и глубоко. Во сне она выглядела еще моложе, ее бледная кожа и рубиново-красные губы ярко выделялись на фоне темной гривы. Она пошевелилась, затем протянула руку через кровать и нахмурила брови, когда обнаружила, что место пусто.