Мой дядя воображал себя изобретателем, и за эти годы он действительно изобрел пару вещей: садовый инструмент со сменной головкой и конфеты, меняющие цвет — среди сотен заброшенных проектов и откровенных неудач.

Его сарай до сих пор забит старым оборудованием и мензурками, а также записными книжками, полными его безумных каракулей.

Я любила Эрни, потому что он был первым, кто научил меня обращаться с токарным станком и циркулярной пилой. Когда мы были детьми и приходили к нему в гости, он показывал нам все, что было в доме, и позволял мне возиться со всеми оставшимися кусками труб и досок, которые он не использовал.

Мои родители совершенно точно не умели делать ничего практичного. Мой отец был ребенком из трастового фонда, а моя мать была южной красавицей — она танцевала котильон5, но никогда в жизни не работала по-настоящему.

Тем не менее, они любили нас. Боже, как они нас любили. Это было лучшее в моих родителях — жизнь была игрой, это было просто для развлечения. Они возили нас в Африку на сафари, в Таиланд мыть слонят, в Бразилию на карнавал, в Париж на Рождество…

Каждый день с ними был наполнен игрой и смехом, остротами моей матери, отцовскими руками, обнимающими меня за плечи.

Вот откуда я знаю, что никаких призраков нет. Мои родители послали бы нам сообщение, если бы могли — мой папа наверняка.

Я наблюдала годами. В самые трудные, самые хреновые времена я никогда не слышала даже шепота. Никогда не чувствовала ничего, кроме прохладной руки на затылке. Куда бы они ни ушли, возврата нет.

Тем не менее, скрипы и стоны оседающего дома кажутся тревожно живыми. Это могли быть летучие мыши, белки, еноты… мы не единственные жители этого места. Но некоторые движения кажутся тяжелыми.

Я сажусь на надувном матрасе, снова зажигая электрическую лампу.

Главная комната находится на третьем этаже. Двойные двери были заперты, когда мы приехали, так что они были избавлены от посягательств подростков. Я взломала замок отверткой, войдя в помещение, которое, казалось, было запечатано десятилетиями.

Все окна здесь целы, но на шторах столько пыли, что я оставила их открытыми. Деревья стоят близко к дому, их ветви колышутся прямо за стеклом. Движение заставляет меня резко повернуть голову, думая, что кто-то подглядывает в окна.

Внизу доски сдвигаются, как будто кто-то пересекает главный этаж. Ветер шумит в трубе.

Я говорю себе, что это ерунда — старые дома шумные, особенно те, которые едва держатся на ногах, и откидываюсь на спинку надувного матраса. Пока резкий скрип снова не заставляет меня резко выпрямиться.

Я жду, прислушиваясь.

Два долгих скрипа и стон доносятся из коридора внизу — как будто кто-то остановился и обошел мягкое место в полу.

Тишина, которая следует за этим, хуже шума. Мой разум заполняет пробелы всевозможными ужасами.

— Я просто... взгляну мельком, — шепчу я вслух.

Разговаривать сама с собой — плохая привычка, которой я обзавелась, когда у меня не было никого старше и мудрее, к кому можно было бы обратиться за советом.

Я высовываю босые ноги из-под одеяла и нахожу на полу свои кроссовки. Все лучше, чем лежать здесь и сводить себя с ума. Я обойду дом, чтобы доказать, что это ерунда, и тогда смогу заснуть.

У меня не хватает смелости обыскивать чердак ночью, и, в любом случае, шум доносился снизу.

Я спускаюсь по первым ступенькам в спальню Джуда на втором этаже. Я прислушиваюсь, затем тихонько поворачиваю ручку и заглядываю внутрь, чтобы убедиться в форме его спины под одеялом. Затем я закрываю дверь и медленно отодвигаю задвижку, издавая меньше шума, чем мыши, снующие по стенам.

Я рада, что у Джуда не было проблем с засыпанием — я просто удивлена, что он не храпит.

В соседней комнате на библиотечных полках полно пустот, недостающие книги разбросаны по полу, как упавшие птицы. Мое собственное отражение пугает меня в серебристом зеркале. Я пересекаю комнату, чтобы посмотреть на себя, босоногая, в рубашке DMX6 большого размера. Футболка принадлежала Гидеону. Я украла ее без угрызений совести — это меньшее, что он мне должен.

Еще один скрип заставляет меня крутануться на каблуках, тени кружатся, когда фонарь поворачивается. Снизу, из столовой, доносится отчетливый звук клавиш пианино…

Мой скальп стягивается, а кожа холодеет.

Звучит одна нота, потом другая, потом еще: бинг, бинг, бинг…

Я застываю на месте, сердце превращается в кусок льда в моей груди. Затем внезапно я несусь вниз по лестнице, бешено размахивая фонарем. Я перепрыгиваю через сломанные ступеньки внизу, только чтобы поскользнуться на мокром пятне на плитке и растянуться. Мой фонарь разбивается о стену.