Гюльриз продолжает развязывать узлы, а сама глядит на ноги сына: обувь изорвана, пальцы обмотаны тряпьем. Как, наверно, болят его ноги! Сколько острых камней, сколько снега было на его пути!

– Отчего хромаешь, сын?

– Дурной осел на меня упал! Ничего, удержал его, вон этот!
– Бахтиор указывает на маленького, принадлежащего Худододу осла с окровавленной мордой; кровь запеклась и на ободранной шерсти.

– Ничего!
– усмехается исхудалый, с иссохшими губами Худодод.
– Будь здорова, Гюльриз!

– Здоров будь, Худодод!
– Старуха глядит на губы сына - они тоже растрескались, покрылись коростой. Как ввалились у Бахтиора глаза!

Бахтиор оборачивается к женщине, расстегивающей крючки тесного овчинного полушубка:

– Товарищ Даулетова, вот моя мать!
– и шепотом добавляет матери: - К нам работать приехала. Другом нам будет!

Гюльриз хочет спросить: "Какая для русской женщины у нас работа? Может быть, это жена Шо-Пира? Никогда не говорил, что у него есть жена!", но женщина уже подошла к Гюльриз, приветливо протягивает руку:

– Здравствуй, Гюльриз! Счастье в твоем доме да будет!

"Откуда знает по-нашему, если русская? Хорошо сказала!" - думает Гюльриз, смущенно протягивая руку. Гюльриз не привыкла к рукопожатиям, пальцы ее неестественно вялы.

– Спасибо. Добрые слова слышу.
– Гюльриз еще больше смущается и, не зная, как вести себя с приезжей, обращается к сыну: - Долго шли, Бахтиор?

– Пришли!
– равнодушно отвечает он.
– Товарищ Даулетова, ты садись, отдыхай.

– Долго, Бахтиор, ты будешь так меня называть?
– улыбается Даулетова. Говорила тебе: зови меня Мариам!

Бахтиор бормочет в смущении:

– Хорошо, Мариам...

Он сбрасывает на землю первый тюк и толкает осла кулаком. Осел сразу ложится навзничь, взбрасывает копыта, извиваясь, старается размять и почесать взмокшую, горячую спину. Худодод кидается к нему, бьет его палкой, силится поднять на ноги.

– Шо-Пир где?
– спрашивает Бахтиор.

– Вниз, в селение, ушел. Сейчас, наверное, придет.
– Гюльриз показывает на вершину горы: - А Ниссо туда, не спросясь, ушла.

– Ушла? Как ушла?
– быстро спрашивает Бахтиор, а Гюльриз пытливо заглядывает ему в лицо: есть ли в сердце сына тревога? Уж очень быстро он спросил - наверное, есть! И добрые глаза Гюльриз искрятся.

– Богару принести пошла, носилки у Саух-Богор взяла!
– говорит она успокоительно, помогая сыну отвязывать вьюки, и уже по-хозяйски спрашивает: - Привез что?

– Нехорошо Ниссо сделала! Трудно там!
– еще раз взглянув на высокий снежный склон, Бахтиор мрачнеет; но зачем матери знать его думы?
– Муку привез. Рис привез Шо-Пиру подарок маленький: сахару три тюбетейки, русского табаку - одну, чаю - одну, пороху - банку. Спасибо русскому командиру, хороший человек оказался. Много русских туда пришло. Киргизы, узбеки и таджиков много, вот товарищ Мариам с ними, - Бахтиор кидает улыбку присевшей на один из мешков Даулетовой.
– Все по-новому там, пусть Мариам расскажет. Далекий был путь. Снега много на перевале...

Даулетова вынимает из кармана полушубка круглое зеркальце, снимает ушанку, разглядывает свое обветренное, круглое, с выступающими скулами лицо, заплетает растрепанные косы.

Собрав развьюченных ослов и привязав их к деревьям, чтоб дать им выстояться, Бахтиор говорит Худододу: "Теперь иди!
– и Худодод торопливо уходит домой, в селение.

– Куда складывать будем?
– спрашивает Бахтиор, и Гюльриз советует ему не трогать мешков, пока не придет Шо-Пир.

Бахтиор садится на кошму, разостланную старухой под деревьями, приглашает Даулетову сесть рядом. Гюльриз выносит Бахтиору деревянную чашку с кислым молоком. Он протягивает ее Даулетовой. Мариам, сделав несколько жадных глотков, возвращает чашку Бахтиору, и он, поднеся к обмороженным, иссохшим губам, залпом выпивает молоко. Гюльриз очень хочется услышать рассказ обо всех подробностях путешествия, но Бахтиор уже растянулся на кошме, его глаза закрываются от усталости. Гюльриз незаметно отходит в сторону, Бахтиор спит. И, как была в расстегнутом полушубке, спит приезжая женщина.

Гюльриз уходит в дом, выносит две подушки, бережно подкладывает одну подушку под голову Бахтиора, другую - Даулетовой. Затем опускается перед сыном на корточки и замирает в этой позе, не отрывая глаз от его безмятежного лица и отгоняя согнутою ладонью неведомо откуда прилетевшего жука.

7

Весть о прибытии муки мгновенно облетела все селение. Кое-кто встретился с Худододом, когда он торопливо шел домой, любопытствующие ущельцы устремились за ним, но, к их разочарованию, войдя в дом, Худодод сразу же завалился спать; другие видели, как цепочка ослов спускалась по зигзагам тропы и исчезла в саду Бахтиора. Побросав работу, многие ущельцы поспешили туда.

Когда Шо-Пир, запыхавшись, подоспел к своему дому, перед каменной оградой уже толпился народ. Никто не решался нарушить обычную вежливость войти во двор или в сад. Но любопытство было неодолимо, и потому, приникнув к ограде и сидя на ней, ущельцы обсуждали все, что им было видно.

– Пришел! Пришел!
– расступаясь перед Шо-Пиром, возбужденно заговорила они.
– Бахтиор пришел, с ним женщина, наверно русская, спит...

– Знаю, знаю!
– отмахивался Шо-Пир, хотя еще ничего толком не знал, и, миновав пролом в стене, обойдя спящих, сказал Гюльриз: - Тише! Пусть спят.