— Завтра. Вали уже, надоел. Ищи свежачок. На неделе опять приедем.

Джон улепетывает. Парень открывает дверцу кузова и равнодушно заталкивает несопротивляющуюся Зою внутрь.

Оцениваю обстановку. От дерева, за стволом которого я спрятался, до газели метров семь открытого пространства. Разом никак не допрыгнуть. Парни не выглядят дилетантами: стоят по сторонам машины, каждый держит под обзором свой сектор.

— Слышь, Михас, может, двинем уже отсюда? — негромко спрашивает один из парней. — Неохота по свету подъезжать. Да и как бы товар не прочухался.

— Ща, еще двое должны подойти, — отвечает тот, кто принимал Зою — видимо, главный. — Товар на спросе, надо бабки рубить, пока горячо. А ты чем хныкать, залезь-ка в кузов и упакуй товар получше, чтобы нам без геморроя доехать.

Парень без препирательств запрыгивает в кузов. Так, минус один, это хорошо. Ждать больше нечего, надо действовать. Достаю жучок, отрываю защитную полосу от клеевого слоя. Просто метнуться к машине и налепить жучок? Без шансов. Во-первых, пристрелят. Во-вторых, насторожатся и внимательно осмотрят все, к чему я успею прикоснуться. Надо их отвлечь.

С нарочитой медлительностью выхожу из-за дерева, имитируя неровную походку пьяного, и говорю, запинаясь:

— Д-дарова, пацанва. У меня для вас т-такой бабец есть, закачаетесь. Б-буфера — во! П-подождете полчасика? Приведу.

— Ты кто? От кого? — бдительно спрашивает Михас.

Делаю еще два кривых шага в сторону кузова.

— Д-да от Ваньки я… Ну, от Джоника то бишь, — без малейших угрызений совести перевожу стрелки на патлатого. — Он как накидается, говорит, вы, мол, за девок башляете…

Пока говорю, успеваю продвинуться на три шага. Два метра до кабины газели.

Михас колеблется пару секунд — их хватает на еще один шаг.

— Гасим бомжару! — решает он. — Без стрельбы, рукоятями.

Все трое тянутся к карманам. В этот миг я бросаюсь к машине и, как бы потеряв равновесие, падаю и хватаюсь ладонью за крыло. Со всей силы придавливаю жучок к его внутренней стороне. Перекатываюсь, вскакиваю на ноги и бегу прочь раньше, чем парни, не ожидавшие такой прыти от пьяного бомжа, успевают хотя бы замахнуться.

— Кирпич, Серый, за ним! — отрывисто командует Михас.

На пределе возможного рву к выходу из парка — карту помню хорошо, изучил перед внедрением. Сзади глухой хлопок, тут же второй.

Начинаю петлять — сбивать прицел. Но так мне не убежать, догонят…

Ещё два… три выстрела!

Чёрт, нужно укрытие! Лихорадочно озираюсь, но взгляд цепляет лишь куцые деревца. Хреново.

До выхода километр, не меньше, а за спиной нагоняющий стук ботинок. Хоть стрелять перестали — патроны берегут. Понимают — зигзагом мне от них не уйти. Легкие огнем горят, в боку колет, ступни глухо ноют.

Что это впереди? Пустая по ночному времени детская площадка? Лучшего укрытия тут не будет… Между мной и погоней всего полсотни метров, не больше.

Забегаю за навороченную горку с разными спусками и коробом сверху — секунд на десять она меня скроет от глаз.

Пытаюсь перевести дыхание — лёгкие свистят, сердце того гляди из груди выпрыгнет, перед глазами круги. Выламываю из перил доску.

— Слева заходи! — преследователи вбегают на площадку

Я их не вижу, как и они меня, но представляю, как они станут окружать — сам бы так пошел на их месте. Перекатываюсь по земле к качелям под прикрытием низкой карусели для малышей. Один из парней огибает горку… и попадает под удар двойных качелей, которые я как раз успел отвести. Хорошие качели, надежные, тяжелые. Поворачиваюсь ко второму, замахиваюсь…

Но он успевает раньше:

— Сты-аять, мразь!

Замираю, как был: вес на правой ноге, доска отведена для удара. Так вот какой у этой гниды Дар… И пальцем не пошевелить.

Гнусная ухмылка парня проступает через ткань маски. Он не спеша поднимает ствол.

— Кирпич, придурок, да не стреляй ты! — кричит ему из-за моей спины Серый, пришибленный качелями. — Чего зря стволы ментам палить? Рукоятями забьем, и все дела.

— Фу-у, мараться еще… Вставай тогда, Серый. Чего разлегся? Вместе бить будем, по справедливости.

— Ща, погодь…

Возня у меня за спиной.

Это что, конец? Я так и не скажу Оле, что… Губы сами шепчут ее имя. Стоп, я могу говорить! А значит… Дар же перестает действовать, когда применивший его вырубается. Ору Кирпичу:

— Скажи как есть, нахрена ты небо коптишь, урод?!

Урод замирает. Паралич вмиг спадает с меня. Резко поворачиваюсь и от души прикладываю Серого — он как раз встал — доской по башке. Серый валится на землю, как мешок с говном. Забираю оба пистолета.

Кирпич так и стоит, тупо пырясь в пространство. Пахнет мочой — по штанам его растекается мокрое пятно. Это все, что он имеет сообщить о смысле своей тухлой жизни? Не удивлен.