— При ш ё ёл! — Притом таким тоном, словно я отсутствовал у неё целую вечность, а обязался быть через 10 минут.

— Ну задержался, моя! На работу пришлось заехать, ну и кое-что в магазине прикупить по случаю выходного.

Выложив на стол содержимое пакетов, я сказал:

— Представь, достал шампанское при том из старых запасов с того мира — я показал пальцем вверх.

— А не наш местный суррогат!

Взглянув на меня, потом на бутылку, потом снова на меня, она поправила свою причёску, про которую, видимо, только сейчас вспомнила, и ласково так заметила:

— Напоить, моя, хочешь?!

— Почему напоить?!' — удивился я.

— Просто немного расслабиться, пока возможность есть!

Посмотрев изумлённо на меня, она подошла ко мне и, присев на корточки, радостно объявила:

— Та зачем, моя твоя и так даст!

Поняв, что моего словарного запаса явно недостаточно, чтобы ей объяснить прописные истины моего странного для неё поведения, я просто ударил рукой по столу и тихо произнёс:

— Быстро села на своё место, будем сначала пить, а всё остальное потом! Ясно!

Посмотрев на меня округлёнными от удивления глазками, та быстро ретировалась на своё место забравшись с ногами на кресло.

— Так-то лучше! — сказал я и разлил шампанское по фужерам. Точнее, ей шампанское, а себе коньяк. Придвинув к ней шоколад, я пояснил:

— Этим закусывают! Поняла!

Взяв в рот плитку шоколада, та попробовала его на вкус и, довольная, кивнула головой, видимо, он ей понравился. Затем, взяв в руки фужер, она глубоко вздохнула и, зажмурившись, сразу всё выпила. Через некоторое время, видимо, когда осознала, что ничего страшного с ней так и не произошло, она удивлённо заметила:

— Та другое! Не как та гадость в той бутылки!

— Конечно, другое, та тебе нельзя, а это можно!

Через некоторое время, когда бутылка с шампанским уменьшилась почти наполовину, в настроении Хейны наметились явные перемены. До этого в её поведении прослеживалась некоторая скованность и боязливость, а в глазах стояла смертная тоска. Словно она постоянно была в напряжении, ожидая какого-нибудь подвоха и неприятности. Именно поэтому она всё это время, думаю, пыталась мне всячески угодить, лишь бы я её не прогнал и не отправил обратно в камеру. Сейчас же в ней уже начала проявляться некоторая раскованность и раскрепощённость. Глаза оживились, а на губах наконец-то появилась улыбка. Так как в моём рационе уже закончились все хранящиеся в моих архивах нужные анекдоты, я решил перейти к более насущным вещам и, чтобы отбить у неё охоту полностью забраться с ногами мне на шею, тут же огорошил её своим вопросом:

— Хейна, девочка моя, как думаешь, почему я решил пойти у тебя на поводу и даже выделил отдельное место для твоего проживания?!

Некоторое время она молчала, пытаясь осмыслить мной сказанное, затем её губы задрожали, и она, опустив глаза, еле слышно произнесла:

— Не знаю, моя до сих пор в растерянности! Подняв голову, она с явным испугом посмотрела на меня и вдруг добавила:

— Только не прогоняй меня, моя этого не переживёт! — После чего протянула руку к бутылке и, налив дрожащей рукой целый бокал шампанского, большими глотками выпила почти весь его до конца.

— Да не собираюсь я тебя никуда прогонять, мы же с тобой теперь в одной лодке! — заявил я и тут же остолбенел, так как только сию минуту въехал в суть подобного умозаключения, так как до этого думал, что у неё понятие «моя» просто заменяет собственное обозначение слова «меня» или «я», что это одно и то же, но оказалось, что она подразумевает совсем разные вещи и обозначения. Поэтому я и переспросил.

— Почему ты постоянно говоришь про себя не виде обозначения Я или меня, а только в форме прилагательного «моя» — как о какой-то вещи?!

Бросив искоса взгляд на меня, она просто произнесла:

— Поэтому моя и готова отдать тебе меня в пользование! Ведь я же принадлежу ей!

— И где же тогда эта твоя самая «моя» находится?! — поинтересовался ошарашенно я, думая, что она меня опять разыгрывает.

— Там! — произнесла она с недоумением и показала рукой на низ живота.

После чего я уже полностью выпал в осадок.

— И как же вы общаетесь с ней?! — задал я уже сам сквозь слезы от еле сдерживаемого смеха умопомрачительный вопрос, думая, что кто-то из нас двоих, наверное, точно спятил.

— Да просто она твоя сейчас сама покажет! — просто ответила она и взглянула на меня так, что я тут же потерял все остальные ощущения и системы координат в пространстве. Кроме одной.

Встав в полный рост, я вдруг, перестав вообще соображать, что творю, начал усиленно срывать с себя всю одежду, после чего, как обезумевший, накинулся уже на неё. Все мои ощущения и мысли подчинились только одному простому и примитивному древнему желанию — вогнать этой лежащей передо мной маленькой стервочке свой враз разбухший и горящий адским желанием член как можно глубже. Обхватив дрожащими от нетерпения руками её бёдра, я с яростным рвением начал с ходу вводить его туда, проникая постепенно всё глубже и глубже. Но на этом моя дальнейшая инициатива вдруг резко закончилась. Что-то живое у неё там внутри вдруг проснулось и посмотрев на всё это дело тут же ударило меня по рукам и словно обхватило мой член своей цепкой рукой. А может чем-то наподобие рта. Поскольку это что-то тут же начало там творить с ним такие умопомрачительные вещи от которых я чуть тут же не не полез прямо на потолок. При этом все эти действия сопровождались слабыми электрическими разрядами тока, от которых я со своим ошалевшим от этого дружком ту же кончил. Распростёртое же подо мной тело Хейны, точнее её бёдра ходили всё это время просто ходуном в такт движениям её озверевшей киски, а её коготки на руках просто вонзились мне в спину. Глаза от сотрясающего всё её тело экстаза покрылись поволокой, а я, впрочем, вместе с ней заорал так от раздирающей меня эйфории, а затем и обрушившегося оргазма, что, если бы стены не были звуконепроницаемыми, сюда запросто сбежался бы весь посёлок. Подумав, что с нас кто-то живьём сдирает шкуру. Кто кого изнасиловал и отодрал при этом, было для меня теперь очень большим вопросом. Но теперь я точно знал, что такое у Хейны — «моя»!