Атта’нха отстранилась от него и, вновь легко развернув в воздухе, опустила обратно — спиной к своей груди.

— Когда-то давно, когда стая матабар не имела числа, Арди, я приходила за теми, кто умеет говорить, чтобы увести их к Королевам.

— Королевам Фае?

Атта’нха аккуратно кивнула, относясь к маленькому охотнику так, словно он мог разбиться от одного лишь её касания.

— И там, зимой в день Тьмы или летом в день Света, среди Эан’Хане, Говорящий постепенно забывал свои тропы, — продолжила волчица. — И становился одним из нас. Одним из Фае.

— Разве ты Фае? — удивился маленький охотник. — Я думал ты волчица.

— Я могу быть тем, кем сама того захочу, — она погладила его лапой по волосам. — как и ты, мой добрый друг. Но чего бы я не желала, это не отменит того, что я была рождена ветрами холодных зим и безлунными ночами. Рождена, как дочь Королевы нашей Зимы. Моя песня началась в прекрасном Граде на Холме и, однажды, там и закончится.

— Я… я ничего не понял, — понуро вздохнул Арди.

Наконец Атта’нха, все же, улыбнулась. Пусть и немного печально. Но маленький охотник был рад и такой улыбке! Главное, чтобы волчице стало легче. А то, кажется, он сделал ей очень больно.

Иначе почему еще у неё так увлажнились бы глаза и так захрустело, сродни просыпающимся ручьям, сердце. Большое и теплое. Совсем не зимнее. Арди это точно знал!

— Не вспоминай то, что написано в свитке, добрый друг, иначе ты уйдешь другими тропами. Теми, что уходят Бездомные, что слишком долго блуждают во тьме, — она гладила его волосы и мысли постепенно замирали, а разум погружался в омут Спящих Духов. — Я не стану запирать то, что ты прочел, как Эргар запер то, что сейчас сокрыто от тебя. Не стану отнимать твоей свободной воли, добрый друг. Просто… не слушай их. Темные имена. Не слушай, чтобы не обратиться во мрак. Мир не выдержит, если ты наденешь на себя тьму, мой добрый друг. Только не ты…

* * *

Арди тяжело, медленно, будто не веки, а ледниковые валуны поднимал, открыл глаза. Он лежал на столе в закрытой комнате внутри « Брюса». Том самом столе, где в прошлом году Тесс зашивала Лизу.

А теперь…

С едва слышимым кашлем, Ардан повернул голову в сторону. Там, среди скомканных кусков окровавленной марли, пропахшая спиртом, все еще сжимая в руках хирургические ножницы, спала Тесс. Её рыжие волосы разметались среди бинтов, а сама она тихонько сопела.

Арди, стараясь не разбудить девушку, хрипя, поднял ладонь и пощупал грудь. Пальцы ощутили под подушечками тугой бинт, крепко перетягивавший торс. А сверху, над ним, подвески. Тотем в форме дуба, справа по стволу которого теперь красовалась полукруглая выбоина и несколько трещин. Рядом с ним висел клык Эргара, тоже потрескавшийся и надломленный.

— Если бы мне кто-то рассказал, что пулю остановили побрякушки, — раздался басовитый голос из угла. — Я бы подумал, что мне травят… рассказывают, тобишь-та, байку дешевую.

Аркар, качая в руках почти опустевшей бутылкой не самого дешевого виски, в окровавленной сорочке, криво усмехался.

— Голова… гудит, — прошептал Арди.

— Обезболивающего не было, так что пришлось этим, — полуорк наглядно тряхнул бутылкой. — Уж извиняй.

Ардан откинулся на свернутые тюком брюки, заменявшие подушку. Дыхание давалось с трудом, а при каждом вдохе болели не только кости и мышцы, но и где-то внутри.

— Ард? — Тесс, проморгавшись, посмотрела на юношу.

— Спасибо, — снова прохрипел он.

Она улыбнулась одними только уголками рта, а затем, размахнувшись, с силой вонзила ножницы прямо в сантиметре от уха юноши.

— Ну ты стол-то не порти! — выкрикнул Аркар.

— В следующий раз сам себя шить будешь! — вспыхнули зеленые глаза певицы, и, будто фурия, она вскочила на ноги и вылетела из помещения, попутно с силой хлопнув за собой дверью.

Арди, провожая её взглядом, лишь продолжал хрипеть. Правда теперь — в недоумении.

— Женщины, — развел руками, вернее — рукой и бутылкой, Аркар. — Но ты, матабар, лучше постарайся обойтись без следующего раза. А то очко… задница, тобишь-та, твоя такого может и не пережить.

— И первого раза в планах не имелось, орк, — едва волочая языком, «огрызнулся» Ардан.

Они замолчали.

По ту сторону дверей слышался шум и гомон, типичный для вечера. Люди ели, болтали, пили и веселились. Немного странно это все выглядело. Знать, что происходит за изнанкой яркой и сверкающей столицы вместе с её надменными жителями, а затем замечать, как эти самые жители слепы и глухи к тому, что происходит вокруг.

И насколько их «завтра» — весьма неустойчивое понятие. Столь же хрупкое, как и те фарфоровые тарелки, с которых они за обе щеки уплетали вкусный ужин.