Шрифт:
Эмер — старшая. Несколько лет назад уехала в Дублин работать в какой-то лавке. Домой приезжает на Рождество. В промежутках Трей о ней думает редко.
— Рассказала ей что? — спрашивает она.
— Что твой папка вернулся. И про англичанина этого.
— Она приедет домой?
— Зачем?
Трей пожимает плечами, признавая резонность вопроса.
— Я решила было, что ты побудешь сколько-то у Лены Дунн, — говорит Шила.
— Передумала, — говорит Трей. Опирается о кухонную стойку, жует хлопья.
— Давай к Лене, — говорит Шила. — Я тебя подброшу к ней на машине, чтоб тебе вещи не пришлось тащить.
— Зачем?
— Мне не нравится этот англичанин.
— Он здесь не живет.
— Я в курсе.
— Я его не боюсь.
— А зря.
— Если он что-то попытается мне сделать, — говорит Трей, — я его убью.
Шила дергает головой — один раз, коротко. Трей молчит. То, что она сказала, звучит тупо — теперь, когда уже произнесено. Утюг шипит.
— Чем отец сегодня занимается?
— Чем-то там с англичанином. Осматривают виды.
— А сегодня вечером?
— У Франси Ганнона играют в карты.
Трей насыпает себе добавку и обдумывает сказанное. Прикидывает, что Рашборо на игру к Франси вряд ли позовут. Если только не подастся в «Шон Ог» выпить пинту, будет сидеть дома один.
Шила пристраивает рубашку на плечики, цепляет их на спинку кресла. Говорит:
— Надо мне было выбрать тебе отца получше.
— Нас бы тогда не существовало, — ставит ей Трей на вид.
Шила кривится — ей весело.
— Ни одна женщина в такое не верит, — говорит она. — Уж точно ни одна мать. Мужчинам мы этого не говорим, чтобы не задевать их чувства, — они жуть какие ранимые. Но ты бы получилась точно такая же, с кем бы я тебя ни зачала. Другие волосы, может, или другие глаза, если б я пошла за чернявого. Такая вот мелочевка. Но ты была бы той же.
Встряхивает следующую рубашку, осматривает ее, растягивает там, где морщит.
— Были и другие ребята, кто меня хотели, — говорит она. — Нужно было кого-то из них для тебя брать.
Трей осмысляет сказанное и отвергает его. Большинство мужиков в городке кажутся на сторонний взгляд лучшим вариантом, чем ее отец, но она ни с кем из них ничего общего иметь не желает.
— Чего ж его-то выбрала тогда? — спрашивает.
— Очень давно было, не помню. Думала, причины есть. А может, просто хотела его.
Трей говорит:
— Могла б сказать ему, чтоб шел нахер. Когда он домой вернулся.
Шила ведет уголком утюга по воротничку. Говорит:
— Он сказал, ты ему подсобляешь.
— Ну.
— Как?
Трей пожимает плечами.
— Что б он там тебе ни наобещал, ты того не получишь.
— Я знаю. Мне от него ничего не надо.
— Ничего ты не знаешь. В курсе, где он? Золото закапывает в реку, чтоб англичанин тот нашел. Это ты знала?
— Ну, — говорит Трей. — Он это остальным при мне говорил.
За все время с тех пор, как Трей пришла в кухню, Шила поднимает голову и смотрит на дочь. От солнечного луча зрачки у нее сужаются так, что глаза сияют лишь жаркой чистой синевой.
— Дуй к Лене, — говорит она. — Представляй, что Кел Хупер — твой папка. Забудь, что этот парень тут вообще есть. Я тебя заберу, когда можно будет вернуться.
Трей говорит:
— Я хочу тут.
— Собирай вещи. Я тебя отвезу сейчас же.
— Мне пора, — говорит Трей. — Нам с Келом надо стул доделывать. — Идет к мойке, споласкивает плошку.
Шила наблюдает за ней.
— Ладно, раз так, — говорит. Вновь склоняется над утюгом. — Учись столярничать. И помни: твой отец и вполовину такого же ценного ничего тебе не даст. Ничего.
9
То, что на горе есть всякое незримое, Трей принимает как само собой разумеющееся. С этим допущением она живет сколько себя помнит, а потому сопутствующая ему кромка страха — стойкое и осознаваемое присутствие. Мужчины, живущие глубже в горах, рассказывали ей кое о чем: о белых огнях, манящих в верески по ночам, о диких тварях, похожих на мокрых насквозь выдр, что вылезают из торфяников, о рыдающих женщинах, которые, если подойти поближе, и не женщины вовсе. Трей однажды спросила Кела, верит ли он во что-то подобное.