Трей жмет плечами. Ниже среди темных полей осталось лишь несколько точек желтого света, прохладный ветер делается резче.

— Я был в «Шоне Оге», крак [8] устраивал на полгородка разом. Четыре года назад я хоть огнем гори, ни один из ребяток и поссать бы не зашел, чтоб меня потушить. А стоило мне закатиться вот в этом… — Джонни дергает себя за лацкан кожаной куртки, — да купить выпивки, да рассказать про жизнь лондонскую, как они все вокруг меня столпились и давай смеяться над моими шутками да по спине меня хлопать, уж такой я им классный парниша со всех сторон. А все потому, что у меня блеск есть — чуток денег да чуток авантюры. И это еще что. Погодь, пока они увидят, с каких я козырей схожу.

В компании таких говорливых Трей не оказывалась с тех пор, как не стало Брендана. Бренданово балабольство и озорство Трей к себе тянули, хоть она только и могла в ответ лыбиться. Отцова болтовня для Трей — бомбардировка. Хочется стать даже тише обычного.

— Единственный и неповторимый мистер Киллиан Рашборо прибудет из Лондона через несколько дней, как только завершит какие-то важные деловые дела, и тогда… — Джонни толкает Трей локтем в руку. — И тогда, а? Мы будем в шоколаде. У тебя платья будут от Джорджо Армани или вип-билеты на встречу с Хэрри Стайлзом, сама выберешь. А этому вот парняге брильянтовый ошейник пусть будет. Куда желаешь поехать на каникулы?

Трей смекает: он хочет, чтоб она все свои надежды возложила на него. Когда осознала впервые, что он слишком хлипкий для такой ноши, Трей уж и не упомнит. Думает о Брендане — до того, как он в последний раз вышел за дверь, со всей серьезностью пообещав ей ко дню рождения новый велосипед.

— А если он золота не найдет? — спрашивает Трей.

Джонни щерится.

— Найдет.

Вдали, среди деревьев выше по склону, — треск крыльев в ветвях и резкий птичий крик тревоги. Трей внезапно и остро хочет уйти с улицы в дом.

— Я пойду, — говорит.

Отец секунду смотрит на нее, затем кивает.

— Иди. Скажи мамке, я скоро. — Когда Трей, огибая дом, оборачивается глянуть на него, он все еще опирается о забор, лицо вскинуто к луне.

Шила протирает столешницы в кухне. Кивает Трей, когда та заходит, но головы не поднимает. Трей отыскивает ломоть нарезного хлеба, мажет его маслом, свертывает и ест, опершись о холодильник. Банджо тяжко оседает у ее ног и исторгает несусветный вздох. Хочет завалиться спать.

— Он на улице, — произносит Трей. — Говорит, скоро придет.

Мама отвечает:

— Где ты эту худи взяла?

— У Лены.

Шила кивает. Трей спрашивает:

— Ты ему дашь остаться?

Шила продолжает тереть.

— Он тут живет, — говорит она.

Трей отщипывает для Банджо кусочек хлеба, смотрит на мать. Шила женщина высокая, жилистая, мосластая, с густыми рыже-каштановыми волосами, чуть тронутыми сединой, затянутыми в хвост. Лицо у нее как старое дерево — кое-где вытерто до блеска, а кое-где грубое — и неподвижное. Трей ищет в нем красоту, о которой говорил отец, но слишком уж много раз видела она это лицо и в таких понятиях истолковывать его не может. Говорит:

— Это ты ему сказала, что Брен ушел его искать?

С тех пор как они промеж собою произносили имя Брендана, прошло почти два года. Шила знает то же, что знает Трей, — плюс-минус. Трей слышит, как мать шумно выдыхает через нос.

— Я.

— Чего это?

Шила смахивает крошки со стола в ладонь.

— Я хорошо знаю отца твоего. Вот чего.

Трей выжидает.

— И еще я ему сказала, что вы тут все скучали по нему люто. Все глаза выплакивали что ни ночь, вы с Мэв в школу не шли, потому что стыдно было, что нет у вас папки. И стыдно, что мне годная одежда не по карману.

— Мне насрать было, что он уехал, — говорит Трей. — Да и насчет одежды насрать.

— Я знаю.

Кухня пахнет беконом и капустой. Мать двигается медленно и ровно, словно растягивает запас сил.

— Если совесть его заест как следует, — говорит Шила, ссыпая крошки из ладони в мусорное ведро, — он от этого сбежит.

Шила тоже хочет, чтоб он ушел. Трей не удивляется, но это знание не очень-то ее утешает. Хвати у Шилы сил выселить Джонни, она б это уже устроила.

По коридору несется сонный плач:

— Мамочка!

С тех пор как отец уехал, Аланна спала с матерью, но ее плач доносится из комнаты Лиама. Шила вытирает руки о посудное полотенце.

— Дотри стол, — говорит она и уходит.

Трей запихивает остаток хлеба в рот и протирает стол. Слушает, как бормочет капризно Аланна, как беспокойно шевелятся деревья. Заслышав хруст шагов за входной дверью, щелчком пальцев зовет с собой Банджо и двигает спать.

Лена идет домой утром, уже жарко и трещат насекомые. Отправляясь к Келу, иногда она оставляет машину дома — особенно для того, чтобы назавтра вот так шагать домой пешком, лениво и вразвалочку, в мятой одежде, и солнце в лицо, и запах Кела на коже. Так она чувствует себя молодой и немного бесшабашной, ей бы еще туфли нести в руке, будто вытворяла что-то буйное и наслаждалась каждой минутой. Давно не выпадало Лене ничего буйного, что хотелось бы вытворить, но вкус этот ей по нраву.