– Иди за мной, - проговорил он ровным голосом и шагнул обратно, пригнувшись под низкой притолокой.

«Конечно же, он мне не рад, - шмыгнула носом приставучая девка и посеменила следом за провожатым. – Но раз уж я здесь, он делает то, что велит ему его гипертрофированная совесть. Всего лишь. А велит она ему не бросать бедную дурёху на морозе, в ночном лесу, на поживу дикому зверю. Как бы ему этого, может быть, не хотелось бы…»

Он крепко перехватил её запястье и повёл вниз, по земляным ступеням. Внутри было темно, воняло кислыми щами, дымом, портянками и отхожим ведром. Кира тихонько покашляла и попыталась спрятать нос в воротник.

В конце лестницы Медведь откинул тяжёлую шкуру, отделявшую сени от жилой клети и шагнул за неё, втащив следом навязавшуюся на его шею девку.

В зыбком мареве тусклого света, производимого единственной лучиной, Кира увидела тесное помещение с закопчённой печью в северо-западной углу и дощатым столом – в противоположном. По стенам тянулись широкие лавки, с матицы низкого потолка свешивалась, поскрипывая, люлька. Её качала, наступая ногой на верёвочную петлю, измождённая женщина. Она рассеянно сучила шерть на веретено и таращилась в пространство бессмысленным взором. В сторону вошедших она даже не обернулась.

По лавкам сопели, кряхтели и храпели спящие, укутавшись с головой в драные тулупы и латаные зипуны.

– Прошу, не сочти за труд, добрый хозяин, - обратился Медведь к мужику, которого Кира не сразу заметила: он сидел на берёзовой колоде у печи и штопал валенок, - надоть приютить ещё сестрицу мою, нежданно нагнавшую меня в пути.

Мужик поднял кудлатую голову, заросшую бородой до самых глаз. Новоявленная сестрица была удостоена хмурого и недоброго взгляда. Мотнув головой, мужик с презрением сплюнул на земляной пол и вновь угнулся над штопкой.

Медведь молча провёл Киру к свободному месту на лавке и вручил ей своё походное одеяло.

– Захочешь до ветру, - проговорил он всё также ровно и спокойно, - разбуди меня. Одна не ходи.

И ушёл. К своему месту у дальней стены. Там он сел, привалившись спиной к срубу, достал из ножен меч и уложив его на широко расставленные колени, принялся неторопливо полировать лезвие куском войлока. Спать он, видимо, не собирался.

Кира смотрела на его напряжённое, сосредоточенное лицо и было ей очень не по себе: и от спёртости воздуха, от густого, непривычного зловония и от явного хозяйского нерадушия.

«Зачем мы здесь? – поморщилась она, присаживаясь на указанное место. – Жесть какая-то… Уж лучше бы брели всю ночь по лесной дороге, чем…»

Как наяву она увидела трескучий мороз, пробирающий до костей, чёрную, беспросветную ночь, стаю голодных волков, учуявших одиноких, выбившихся из сил путников и – потрясла головой, отгоняя видение. Только теперь, живо представив себе, как вдвоём с Медведем они вынужденно покидают сомнительно пристанище и уходят в ледяную тьму леса, Кира почувствовала, что встать не сможет даже под страхом смерти. Словно вся тяжесть сегодняшних переживаний, потрясений и впечатлений, долгой дороги и утомительных скачек на волчице – всё это сразу навалилось пыльным мешком усталости, придавило к лавке, обездвижило и обезволило.

Девушка судорожно зевнула и поёжилась, заворачиваясь в одолженное ей одеяло.

«Нельзя спать, - подумала она. – Не зря же Медведь бодрствует, наверное… наверное… не доверяет… Подвоха… может… ждёт…»

Глаза слипались непреодолимо. Сознание ускользало, путалось в переплетении яви и сумбурных сновидений, пока окончательно не провалилось в беспокойные, прерывистые сны забытья. Кира даже не успела прилечь, заснула сидя, прижавшись затылком к бревенчатой стене. Голова её переодически скатывалась на плечо и падала вперёд. Тогда девушка вздрагивала, вскидывалась, обводила храпящий полумрак душной клети мутным взором и вновь теряла сознание.

Ей снился слабый настойчивый стук. Что это? Ах да, это же спелые яблоки падали на жестяную крышу курятника в саду у Збжевских… Куры косили бессмысленным глазом за сетку-рабицу, подёргивая пёстрыми шеями и возмущённо хлопая крыльями.

«Надо постелить на крышу одеяло, - сказала Кира курицам, - и не будет так греметь…»

Она скомкала одеяло Медведя и принялась пропихивать его сквозь ячейки сетки. Одеяло сопротивлялось.

«Да помогите же мне! – нервничала затейница. – Тяните на себя!»

Куры помогать не желали. Они нервно перекудахтывались, сплетничая о беспримерной глупости млекопитающих, дела и намерения которых так часто расходятся: ну зачем, спрашивается, пихать одеяло в курятник, если собиралась накинуть его на крышу?..

… Голова перекатилась на грудь – Кира вскинулась.

В землянке всё так же колебался огонёк лучины. Всё на том же месте сидел Медведь, откинув голову на стену и прикрыв глаза. На коленях его всё так же дремал обнажённый меч, бликуя в неверном трепещущем свете древесного огонька. Неопознанные объекты на лавках всё так же сопели и бугрились под кожухами. Изменилось только положение женщины у люлюки: она более не пряла, тупо таращась в стену, а тихо спала, скрючившись на боку. Изменилось ещё кое-что… Кира, обведя осоловелым взором землянку, не сразу сообразила что.