У Чжилиня до сих пор не стерся из памяти тот день, когда мать Блисс явилась к нему. В то время он вместе с повстанческими отрядами Мао скрывался в горах Хунаня от превосходящих сил Чан Кайши, стремившегося уничтожить Коммунистическую Армию. То были трудные дни, но Чжилинь сделал для этой женщины все, что мог. Он накормил и приютил ее, а когда она набралась достаточно сил, он, пользуясь своим влиянием среди вождей шаньских племен, обитавших в Бирме, переправил ее в Гонконг к своему брату Цуню Три Клятвы.

Словно громадное полотно толщиной в несколько микрон, его кираскинулась над просторами сверкающей глади океана. Сознание неисчерпаемости этого источника внутренней энергии, хотя и привычное для Чжилиня, тем не менее всякий раз заново поражало его до глубины души. Разрушительное действие болезни, годами подтачивавшей его силы, сказывалось только на теле. Впрочем, боли временами достигали такой чудовищной силы, что ему приходилось все больше и больше прибегать к помощи ки, чтобы сохранить способность мыслить и действовать. Поэтому знание того, что этот таинственный резервуар не может опустеть, служило большим утешением. В этом отношении Чжилинь был ничуть не менее силен, чем когда ему только перевалило за двадцать. Пожалуй, даже более силен, —подумал он, — потому что с тех пор научился использовать ки таким образом, как мнебы и не приснилось во времена моей молодости.

Однако он сознавал и то, что теперь ему, как никогда раньше, было трудно высвобождать свою кидо конца. Дряблое тело отказывалось повиноваться и нуждалось во внешнем толчке. Лишь ценой неимоверных усилий Чжилиню удавалось поддерживать свободный поток энергии через нервные окончания, заблокированные постоянными болями. И здесь на помощь ему приходила Блисс. Используя уже заблокированные нервные пути, она расчищала другие, словно волшебная фея из сказки, сражаясь с разрушительным действием времени.

— Блисс, — позвал он ее.

— Я здесь, дедушка.

— Ты очень добра ко мне, старику. Ты позволяешь мне вновь ощутить себя молодым.

— Спасибо, дедушка, — ответила она, низко наклонив голову. — Однако во всем остальном вы похожи на гранитную статую. Вы никогда не умрете.

— Э, мое золотко, всякий живущий должен рано или поздно умереть. Такова воля Будды. Противиться ей — значит проявлять безмерную жадность. — Он отчего-то вздохнул, возможно потревоженный каким-то видением. — Ты знаешь, что случилось с жадным человеком?

— Нет, не знаю.

— В конце концов, после долгих лет странствий он добрался до вершины одного холма. Оттуда его взору открылась долина, такая обширная, что он не мог определить, где она заканчивается. И в той долине было все, чем ему хотелось бы обладать на протяжении всей жизни. Все без исключения. Целыми днями он носился по долине от одной вещи к другой, ощупывая и разглядывая свои новые богатства, и, казалось, счастью его не будет конца. Вначале радость и волнение вытеснили мысли о пище и воде из его головы. Однако постепенно блеск сказочных богатств начал тускнеть на фоне грызущего голода и нестерпимой жажды. Шатаясь и спотыкаясь на каждом шагу, бродил он среди некогда столь вожделенных для него сокровищ, уже не обращая внимания на все новые и новые побрякушки, попадавшиеся на пути. Его голова кружилась от голода; его тело сгорало от жажды.

Чжилинь замолчал, словно погрузившись в свои мысли, и Блисс, которой хотелось узнать окончание притчи, пришлось вывести его из оцепенения.

— Что произошло дальше? — спросила она.

— "Человек понял, что не в состоянии больше выносить голод и жажду. Однако он был бессилен изменить что-либо. Ибо долина действительно не имела границ, и в ней нигде нельзя было найти ни кусочка пищи, ни капли воды. Всю свою жизнь этот человек стремился к обладанию сокровищами, и наконец его желание осуществилось. Однако оно было настолько всепоглощающим, что в бескрайней долине — его вселенной — не осталось места ни для пищи, ни для воды, ни для другого живого существа.

— Мне кажется, это слишком жестокая судьба, — Блисс невольно поежилась.

— Жестокость порождает жестокость, — тихо возразил он.

Внезапно он почувствовал волнение на сверкающей глади океана, по которому плыл в приятной полудреме. Словно откуда-то из-за горизонта надвигался шторм. Стремясь обнаружить его источник, Чжилинь раскинул свою кинастолько, насколько это было возможно.

— На сегодня мы закончили, — промолвила Блисс. — Как вы себя чувствуете?

— Чудесно, — отозвался Чжилинь, чувствуя как его кистремительно вливается назад в недра его организма, словно отступая перед надвигающейся ночью. — И все оттого, что ты сама чудо. — Однако у него не выходил из головы тот отдаленный шторм, и поэтому он сказал: — Ты готова вновь погрузиться в да-хэй?

Он имел в виду великий мрак, сосредоточие всей духовной энергии людей.

Блисс кивнула, добавив, однако:

— Я не совсем понимаю, о чем вы говорите.

— Кошка тоже не понимает, как ей удается упасть с огромной высоты и приземлиться на все четыре лапы, не разбившись насмерть. Птица не понимает, каким образом она летает: она просто взмывает в воздух и сливается с ним. — Чжилинь вытянул руку перед собой. — То же самое относится и к тебе. Неужели ты думаешь, что кто угодно способен проникнуть в сферу да-хэй? —Он хмыкнул. — Теперь мне нужна твоя рука и твои глаза. Вот так. И так. Тебе страшно?