Вместо этого он накормил ее, орудуя палочками медленно и аккуратно, как заправский инструктор. Так что вскоре она научилась есть сама под бдительным присмотром без посторонней помощи.

За все это время она не произнесла ни единого слова. Впрочем, она обнаружила, что не испытывает трудности в понимании простых вещей, про которые он ей рассказывал. Очевидно, как и в случае с палочками, она просто разучилась говорить.

Полковник Ху научил ее и этому, проявив необычайную выдержку и терпение. Ци Линь не могла представить, чтобы кто-то вел себя более терпеливо, чем полковник Ху в те минуты, когда он занимался с ней, и за это полюбила его еще больше.

Конечно, иногда у нее случались проблески в памяти. Тогда она с завораживающей ясностью вспоминала свою “другую” жизнь, предшествовавшую ее вторичному появлению на свет из ослепительного пламени мук. В такие минуты у нее вдруг развязывался язык, и она говорила полковнику Ху, что он неправ, что она сама знает, что значит то или иное на самом деле, и хотела узнать, почему он обманывает ее.

Затем темнота смыкалась вокруг нее, укутывала ее, точно удушливое покрывало, и не оставалось ничего, даже последнего пристанища души — боли, за которую она, могла бы ухватиться, как за спасительную соломинку. Вместе этого она проваливалась в то самое небытие, откуда ее извлек полковник Ху.

Когда такое случилось впервые, Ци Линь сказала:

Этого не может быть. Я уже однажды родилась заново.Однако из ее горла при этом не вырвалось ни звука, и, кроме того, она едва не захлебнулась в потоке жидкости, заполнившей ее открытый рот.

Боль уже давным-давно перестала пугать ее. Она инстинктивно чувствовала, что может противостоять практически любым мучениям, потому что знала, как с ними управляться. Словно средневековый алхимик, она превращала боль в свет, в лучах которого она чувствовала себя уверенно и надежно.

Когда в последующем подобные эпизоды повторялись, она держала рот крепко закрытым. Это, правда, не давало ей захлебнуться, но не помогало ей уменьшить страх, не дававший ей покоя. Из этого она заключила, что нет ничего хуже, чем быть заново ввергнутым в бесконечную пустоту. Это походило на смерть и утрату вечной жизни. Или даже нечто еще худшее: не смерть... но и не жизнь.

В конце концов, она научилась скрывать эти вспышки того, что она сама называла “цветной памятью”, от людей, окружавших ее, особенно от полковника Ху. Тот же, казалось, удваивал свое внимание к девушке из-за этих, как он говорил, “регрессивных моментов”. Как бы там ни было, такие эпизоды случались все реже и реже.

К тому времени, когда полковник Ху познакомил Ци Линь с ее заданием, девушка уже едва помнила жизнь иную, чем та, которую она вела здесь, на окраине Пекина.

Он плыл по сверкающей поверхности бескрайнего океана. Освобожденный от боли, он простирал свою ки,внутреннюю энергию, свое истинное я, до самых дальних пределов Южно-Китайского моря. Струившийся сверху теплый солнечный свет вдыхал в него жизнь. Он смотрел, как резвятся дельфины в пенистых следах, тянувшихся за перепачканными нефтью танкерами. В другом месте он заметил стадо голубых китов, погружавшихся в бездонную пучину. Гигантские создания разрезали толщу воды, мощно работая хвостовыми плавниками, и исчезали в вечной мгле, царившей на неведомых глубинах. Тай, в непроглядном мраке, они набирали ход. Огромные мамаши нежными толчками направляли своих детенышей в нужную сторону. Лишь серебристые струйки пузырьков, поднимавшиеся на поверхность, позволяли угадывать, куда держат путь морские исполины.

— Тебе удалось расслабиться, а-йэ? — осведомилась Блисс.

До заката оставалось совсем чуть-чуть: она уже больше двух часов трудилась над телом Ши Чжилиня.

— Да, и еще как. Вчерашняя боль исчезла, а сегодняшняя не может идти ни в какое сравнение с ней. Твои руки творят настоящие чудеса.

Теплу, обволакивающему его, удалось на некоторое время взять верх над болезнью. Блисс — единственная, кто называет меня дедушкой, —подумал Чжилинь. — Для остальных я — Цзян. Для всех, даже для собственного сына.Хотя Блисс не состояла с ним в родстве и приходилась скорее духовной дочерью, ему нравилось, что она звала его а-йэ, дедушка. Так бы могла звать его Лан, дочь Джейка. Лан, Мысли Чжилиня обратились к ней.

Он перестал чувствовать пальцы Блисс, разминавшие его дряхлое тело. Его киохватило все большее пространство; телесные заботы, не дававшие ему покоя, отступали на задний план, и он вновь мог посвятить себя целиком более серьезным и важным вопросам.

Однако в конце концов его мысли все же обратились к не столь возвышенным человеческим заботам. Я — Цзян, —размышлял он, пребывая в полусонном состоянии духа. — Я провел всю свою жизнь, стремясь достичь этого почтенного сана. Могу ли я теперь сожалеть о том, к чему привели эти, в конечном счете, увенчавшиеся успехом стремления?

Увы, не просто могу, но и сожалею! Я оказался отрезанным от всего того, что составляет сущность жизни обычных человеческих существ. Возвращаясь вечером домой, я не застаю ни жены на пороге, ни детей, собравшихся вокруг очага. Я принес в жертву многовековые традиции —традиции, сделавшие наш народсамым неповторимым и культурным на всей планете, — дабы перед страной открылась надежная и безопасная дорога в будущее.

Чтобы выжать и процветать в этом будущем, нам предстоит создать или перенять у других новые традиции, но мне неведома их суть. Мне нечего на сей счет сказать Джейку, нечем помочь ему. Поистине я завис на полпути между двумя мирами. Я зачат в Срединной Империи, древнем Китае, настолько погрязшем в средневековых суевериях и предрассудках, что я сознательно отверг его уровень мышления. Благодаря первому Цзяну, хозяину чудесного сада в моем родном Сучжоу, я постиг значение изобретательности и свободы мысли для строительства нового мира. В шанхайском колледже сверстники считали меня чудаком, бунтарем, чьи взгляды были недоступны их пониманию. Я не имел права забывать, чем обязан своему наставнику, Цзяну. Поэтому я неустаю каждый день возносить хвалу Будде за то, что его живое наследие — правнучка Блисс — находится поблизости от меня, здесь, в Гонконге.