— Я полуяпонец, полуамериканец. Мой отец — полковник Линнер.

— Сдается мне, называя это имя, ты надеешься, что перед тобой откроются все двери. — Мужчина бросил взгляд на дочь. — Я не Акинага. Тебе нечего здесь делать.

Николас промолчал.

— Мне не все равно, с кем проводит время моя дочь.

— Папа, как ты можешь?..

— Я все понимаю, — попытался исправить положение Николас. — Большинство оябунов чувствуют себя так же. Это же их территория.

— Я — не большинство оябунов. И моя дочь — не обычная девушка.

— Я только хотел быть ей другом.

Каеда фыркнул и ушел на кухню.

— Прости, — прошептала дрожащая Коуи.

— За что?

— За его поведение. Он вырос на улице. Я его единственная дочь. И вся его жизнь проходит среди крови и смерти... — Она осеклась. — Я боюсь этого. Что, если его убьют? Среди Ямаути столько распрей — все так завидуют друг другу. Кто-нибудь воткнет катана ему под ребро. Ужасно!

Дыхание девушки участилось, речь ускорилась — Николас знал, что страх оказывает такое воздействие на людей. Страх может оживить даже стоящего одной ногой в могиле. От этой мысли Николас вздрогнул — уж не так ли он думал о Коуи?

Через несколько дней юноша встретился с девушкой еще раз и вскоре они стали неразлучны. Единственное, что он мог утверждать с уверенностью, это то, что вся она — абсолютная загадка. И еще — он влюбился в нее. Быть может, это была не идеальная любовь — свою роль сыграла таинственность. Но что такое юношеская любовь без таинственности, без ощущения угрозы?

Истиной было и то, что чем больше времени проводили они с Коуи, тем прекраснее она становилась. Эта девушка была подобна камелии, распускавшей покрытые росой лепестки навстречу солнцу. Николас больше не замечал ее черт по отдельности — он видел целое. И образ ее был прекрасен.

И все же оставалась какая-то темная тайна. Она пряталась в ее нахмуренных бровях, когда они проходили вдвоем по улицам сквозь метель золотых кленовых листьев, подгоняемых ветром. Тайна была с ними всегда, и она направляла Николаса на тропу, с которой тот, казалось бы, сошел давным-давно.

Коуи подняла лицо к затянутому тучами небу.

— Ты никогда не задумывался, почему жизнь такая? Почему в ней столько боли и страданий? Почему люди не могут жить в мире?

— Мне кажется, это в природе человека. Иначе не было бы нужды в религии. Людям нужна борьба. Без нее они бы зачахли и умерли.

Коуи очень часто погружалась в меланхолию. В этом она напоминала старую женщину, на закате жизни оглядывающуюся на пройденный путь. С любой другой девушкой Николасу было бы проще — он бы, не раздумывая, обнял ее. Но не Коуи. Она не любила прикосновений. Даже то, что они сидели рядом, было для нее необычным. То, что Коуи была недотрогой, Николаса не тревожило — всему свое время.

— Когда я пытаюсь заглянуть в будущее, я не вижу ничего, — вдруг проговорила девушка.

— Ты хочешь сказать, что у тебя нет профессии? Ну и что, ты выйдешь замуж, у тебя будет семья, дети...

Она вздрогнула и бросила мрачный взгляд на пожухлые листья, гонимые ветром по мостовой.

— Я не думаю, чтобы когда-то... — девушка мотнула головой. — Я даже не люблю общество мужчин. Кроме тебя. С тобой мне спокойно, Николас. Я... — она умолкла, словно не в силах продолжать. Николас чувствовал ее дыхание, биение ее пульса.

— Обними меня.

— Коуи...

— Прошу тебя.

Он повиновался. Коуи закрыла глаза. Грудь ее часто вздымалась под плащом. На глаза навернулись слезы.

— Что с тобой, Коуи?

Она открыла глаза и посмотрела на него в упор.

— О, Николас, мне так хорошо с тобой!

Николас потом с трудом вспомнил момент, когда их губы встретились в первый раз. Ночь была безлунной; безоблачное небо усыпано звездами. Где-то вдалеке, в полях, заухала сова. Здесь, в токийском пригороде, вдалеке от дома, они чувствовали себя свободными, словно путешественники, впервые ступившие на новый материк.

Тело Коуи трепетало в его объятиях, в горле родился сдавленный стон. И тут она перестала сдерживать себя — дыхание ее было частым и глубоким, как после марафонского забега.

— Любимая!

— Да, милый. Поцелуй меня еще.

Хотя с окончания войны прошло немало лет и город отстроился заново, в Токио до сих пор можно было найти пустыри, разрушенные при бомбежках, или полусгоревшие дома. Девушку влекли к себе эти шрамы, нанесенные ее родному городу войной. Обыкновенно она приводила Николаса в такие места ближе к вечеру. Здесь она чувствовала себя свободнее; позволяла приоткрыть створки раковины, в которой пряталась ее душа. Возможно, приводя Николаса сюда, она неосознанно напоминала ему о ранах, нанесенных ей жизнью.