Джордж Хэйтер, предлагая мне пройти по следам этого груза, должен был знать, что «Пиранези» горит. Старый приятель Джордж. Но он — торговец токсическими отходами. Как и отметила Фиона.

К полуночи я, страшно усталый, добрался до Женевы и снова остановился в гостинице «Дю Роне». Портье одарил меня улыбкой типа «добро пожаловать домой», но она меня не приободрила.

Я ведь был адвокатом, а адвокаты действуют в рамках закона. В противном случае они перестают быть адвокатами и становятся такими же, как все остальные. Но завтра утром я намеревался тайком проникнуть в кабинет Джорджа (то есть совершить вторжение в чужое владение) и нарушить конфиденциальность его документации (а это уже кража со взломом). Если бы не голос Фионы на другом конце линии, мне было бы труднее поверить, что липовые данные мне выдал Джордж, с которым я шел на яхте всего-то пару дней назад.

Я лежал на прекрасном диване в гостинице «Дю Роне» и воспаленными докрасна глазами пристально смотрел в потолок. В пять утра я сбросил ноги с дивана и вытащил из своего чемоданчика тот номер «Файнаншел таймс». Фабрика уничтожения отходов все еще красовалась на девятой странице, распространяя свой грязный черный дым по Генуе.

А за моим окном в Женеве мало-помалу наступало утро, и улицы принялись гудеть в своей деловой манере. Я чувствовал себя отделенным от здешней жизни, этаким чужестранцем.

Напротив конторы «Очистка от отходов» было какое-то кафе. Я зашел туда в полдень и занялся кипой газет. В них продолжали рассказывать о «Пиранези». Пожар еще не погашен. Административные службы и документация уничтожены. Для Джорджа это как манна, упавшая с неба.

Пот капал с моих рук на газетные страницы. Люди сновали туда-сюда по ступенькам этого узкого здания, словно пчелы перед летком улья. «Сегодня он не пойдет на ленч», — подумал я. В моем животе возникла раздражающая пустота. Он закусывает сандвичами у себя в кабинете, а я понапрасну трачу время. Воздух был влажным и тяжелым, над горами погромыхивало. Я начинал чуть ли не радоваться тому, что он вообще не выйдет оттуда.

Однако без десяти минут час, когда кафе, где я сидел, заполнилось, он быстро сбежал по ступенькам, помахивая чемоданчиком, и его большое, смугло-розовое лицо выражало самодовольство, вполне соответствующее голубому костюму из льняной полосатой ткани. Он шел прямиком через улицу по направлению ко мне. Я укрылся за газетой «Ля Свисс». Не хватало, чтобы он устроился перекусить в этом кафе! Но он обменялся рукопожатиями с каким-то мужчиной, сидевшим за одним из столиков снаружи, и оба двинулись куда-то в сторону озера.

Я сделал глубокий вдох и ощутил, как под рубашкой по спине бежит пот. Затем я заплатил по счету, не спеша перешел улицу и вошел в дверь конторы. Хэлен сидела за своим столом, мрачная и деловая, такая очаровательная, что, чмокнув ее в щеку, я почувствовал себя Иудой.

— Вы его упустили, — сказала она с выражением преувеличенного волнения на лице, которым пользуются швейцарцы, когда рутинная манера не вполне уместна. — К сожалению, он обедает с одним клиентом.

— Ах ты черт! — огорчился я. — Ну да ладно. Ничего не попишешь. Могу ли я оставить записку на его столе? Мне придется писать довольно долго.

Она улыбнулась. Такое впечатление, словно кто-то щелкнул магниевой вспышкой в этой маленькой, обшитой панелями приемной.

— Разумеется, — сказала она и посмотрела вниз на свои длинные смуглые пальцы. — Между прочим, мы решили пожениться. — На среднем пальце ее левой руки посверкивал алмаз размером с маслину. Она засмеялась. — Он сделал мне предложение на следующий день после того, как вы выиграли гонку. Он был так счастлив!

Так счастлив.

Я улыбнулся ей и сказал:

— Прекрасно. Я за вас рад.

Эти слова засели в моем мозгу, как горячие угли. «Давай действуй, — сказал я себе. — Иди туда и найди эти документы. Этот парень всего-то и делает, что верит тебе, берет тебя покататься на яхте, кормит тебя... А она настолько счастлива, что не в состоянии мыслить разумно. Воспользуйся этим».

Поэтому я сделал еще один глубокий вдох, словно кислород мог притупить мою совесть, и двинулся в его кабинет. Я уселся за его письменным столом и включил компьютер. Он зажужжал и начал загружать программу. Компьютер сообщил мне, что он типа "О", четвертого поколения, и попросил: Пароль.

Я уже думал об этом пароле. Я внимательно наблюдал за тем, как Джордж вводил пароль, когда пришел сюда в первый раз. Люди, постоянно работающие с документами, приучаются читать вверх ногами, поэтому они всегда видят, что именно находится на столе налогового инспектора. А в электронный век адвокаты извлекают пользу из наблюдений за работой клавиатуры компьютера.

Там должно быть три слова. В среднем слове три буквы [10] , в первом — четыре или пять. А вот с последним я запутался в счете. Но я помнил нечто такое, что он говорил, когда работал с клавиатурой. «Доброе утро, ребята». И позднее, когда он был пьян: «Я вот только одну, черт подери, вещь и могу припомнить о детишках — это их имена. Привет, мальчишки. Тю-Тю-Тю».