— Нет, — сказал он. — Я так не думаю.

Я вытащил из своего кармана ту самую фотографию из альбома Ви.

— Вы здесь рядом с ним.

— Неплохая компания, — сказал Крэтч, заглядывая через плечо Финна.

На верхней губе Финна появился пот, кожа его сделалась тошнотворно желтой.

— Повторяю вам, — процедил он. — Я не помню, чтобы где-нибудь его видел. Когда бы то ни было.

Я взял его под руку и повел вдоль понтона, подальше от больших ушей Крэтча.

— А чего же вы тогда испугались? — спросил я.

Он рывком высвободил свою руку.

— Ничего. Послушайте, я занят.

И двинулся прочь по понтону. Я медленно пошел за ним. Крэтч увязался следом.

— У наших Глэдис, по правде сказать, все время растрепаны волосы, — болтал он. — Я верно расслышал, что ты упоминал «Бегущего Чарли»?

Я кивнул.

— Интересные пещи иной раз говорят, — заметил он. — Я вот слышал, что причина, по которой наш Том больше не снимает полнометражных фильмов, заключается в том, что на съемках «Бегущего Чарли» царил какой-то бардак. И когда в Штатах открыли коробки с пленками, то обнаружили, что в некоторых из них вместо пленок был кокаин. И поскольку там не нашлось больше ничего такого, на чем можно бы было построить обвинение, то просто возникли догадки насчет Томми. Ну, уж он-то должен был знать кое о чем. Я слышал, ты ездишь в Дэнмерри? «Три Бена», да? Дело в том, что Дэвид Лундгрен вложил немножко деньжат в тот фильм. Забавно, что ты узнаешь об этом от меня.

— Дэвид Лундгрен? — вырвалось у меня.

— Ну, ты же знаешь. Этот богач.

Я с трудом мог выдавить:

— Да, знаю.

Лундгрен и Мансини, сидящие в баре. Мансини, разгуливающий по баракам каменоломни, словно он — их владелец.

— У тебя все в порядке? — спросил Крэтч.

— Все отлично, — ответил я.

— Вот и хорошо. Не забывай, кто подсказал тебе это, ладно?

Я прошел вперед и нагнал Финна. Он не смотрел на меня. Я сказал:

— Я теперь часто вижусь с Мансини. Я передам ему, что встретил вас.

Он повернулся и посмотрел на меня. На его сером, осунувшемся лице не осталось ничего телевизионного. Он произнес медленно, словно разговаривал с ребенком:

— Я думаю, что это было бы немного неумно. Потому что это может внушить ему мысль, что вы проявляете любопытство к его делам. А уж если ему придет в голову подобная мысль, то весьма вероятно, что вас как-нибудь прибьет к берегу мертвым. Меня бы это вполне устроило. Только не нужно впутывать меня в свои дела.

Он пошел прочь и забрался в серебристый «вольво» вместе со своей группой. Он сделал хорошую работу. Я был в этом убежден. Семь лет назад Дэвид Лундгрен вложил деньги в некий кинофильм, на съемках которого Курт Мансини сильно перепугал Тома Финна. А теперь Дэвид Лундгрен и Курт Мансини снова оказались в одном деле. И снова люди испуганы. Причем в некоторых случаях испуганы до смерти. И я втянут во все это. И что еще хуже — Фиона тоже.

Мне следовало сделать две вещи. Я должен выяснить больше о Курте Мансини. И я должен дождаться, пока Джордж наведет экстренные справки о «Пиранези» и они начнут приносить плоды. Тогда мне надо будет довести это все до конца. Потому что если наводишь справки о ком-то, столь могущественном, как Лундгрен, с фактами у тебя должно быть все в порядке.

Садовая улица — очаровательный глухой уголок XVIII века, достаточно близкий к центру Бристоля, чтобы быть заполненным адвокатами с зубами, как у рыбы пираньи, и архитекторами. Я позвонил Давине Лейланд из Саутгемптона, и она уже была в пути. Я быстро прошел мимо медной таблички с моим именем, мимо моей секретарши Энид и поднялся по дубовой лестнице XVIII века в свой кабинет.

Сейчас этот кабинет не выглядел моим. Он принадлежал какому-то незнакомому человеку. На письменном столе царил ужасающий порядок. Пахло свежей полировкой и старыми бумагами. Я остановился в дверях в шоке от того, что этот кабинет для меня слишком мал, слишком темен и воздуха в нем совершенно недостаточно.

Но довольно скоро все снова стало знакомым. Сирил обнаружил меня застывшим на краю ковра и пихнул мне прямо под нос стопку бумаг. Мой клерк, невысокий и пухленький, был в черном пиджаке и полосатых брюках, у него была гладкая кожа человека, который никогда не бывал на свежем воздухе, если только не считать его ежегодного путешествия в Уэстон-Супер-Маре. Садовая улица была жизнью Сирила. Здесь он сделался завзятым циником, с этаким высокомерным моральным кодексом, состоявшим в том, что у него никогда не было никаких колебаний по поводу необходимых фирме компромиссов.

— Что-нибудь опасное? — спросил я, указывая на бумаги.

— Шлак, мистер Гарри, — ответил он.

«Шлак» означает всякий хлам, который необходимо подписать, но совсем не обязательно читать. Я нацарапал свои подписи, а тем временем Сирил рассказывал мне, что происходит. Происходящего оказалось очень немного, поскольку на дворе стоял июль, и большинство моих клиентов отправились отдыхать, что к концу года должно было добавить мне кучу новых дел.

— Леди Давина ожидает в приемной. — Сирил поджал маленький красный ротик, чем и выразил свое отрицательное отношение к Давине. Но он прекрасно понимал, что она платит нам немыслимые гонорары.

В коридоре за дверью послышалось щелканье каблуков по линолеуму, и высокий голос женщины из высших слоев общества выкрикнул:

— Сирил! Сирил, да чтоб вас!

— Я полагаю, что их милость уже здесь, — сказал Сирил, невозмутимый, как розово-желтый китайский божок.

Давина вступила в кабинет. Очень высокая яркая блондинка, с полным ртом плотоядных зубов, с высокими скулами, беспощадная, как Чингисхан. Блестящие зеленые глаза, ноги танцовщицы, а в целом — вид росомахи в период течки.