Я сказал, что это очень хорошо.

— Только послушай! — В ее голосе возникла нервозность, но это звучало скорее как тревога ожидания, нежели как мания преследования. — Есть одна проблема с Морисом. — Морис был ее агентом, этакий пожилой искатель общества известных особ, с тоненькими усиками и влажными, нарочито проницательными глазками. — Это на телевидении, небольшая коммерческая штучка, но тем не менее. Там есть две подходящие женские роли, мать и дочь, а он не хочет сотрудничать.

Раздражение снова вернулось к ней. Я сделал глубокий вдох и спросил:

— Так в чем трудность?

— Ну, естественно, роль дочери в точности подходит мне. Но этот глупый ублюдок Морис говорит, что они, мол, хотят, чтобы я играла мать. Ты можешь себе вообразить? Ты не мог бы сказать ему?

Я лег лбом на руку. Ви не выглядела как чья-либо дочь. Тридцать бурных лет закрепили это достаточно прочно. Но она поняла мое молчание неверно.

— Только разок, а? — сказала она льстиво.

Только разок уже был, когда я вернулся с Карибского моря и отправился нырять в холодное Северное море для того, чтобы она смогла выкупить закладную после первого лечения барбитуратами. Только разок был, когда я выбрался из сумасшедшего дома и определился в эту выгребную яму работы по разводам для того, чтобы поддерживать такой образ жизни Ви, к которому она привыкла.

— Ради мамочки Ви, — сказала она.

Так тому и быть. Гарри Фрэзер, тот самый, который ходил в серых фланелевых шортах в «Лампедузу» на Кингс-роуд, расплачивается с мамочкой Ви за то, что она его вырастила.

— И между прочим, — сказала она, — я опять буду работать с Томом Финном.

— С кем?

— Ты должен знать. Он поставил «Бегущего Чарли»!

— Превосходно.

— Будет очень мило снова поработать вместе.

Я буркнул что-то одобрительное. Во время моего третьего, и последнего, года в Карибском море Ви снималась в каком-то «Бегущее Чарли» и было это на Тортоле, на Виргинских островах. Она заставила Проспера и меня сниматься в качестве статистов. У меня не было ни малейшего представления, что потом произошло с этим фильмом, но что касается Ви, она считала ту свою роль вершиной карьеры.

— Я позвоню Морису, — сказал я. — Не оставляй своих надежд.

И я позвонил Морису, который проводил свои дни, пропивая остатки наличности своих клиентов в пивнушке на Джеррард-стрит Я высказал ему предположение, что мать, возможно, вышла замуж в ранней юности, и он ухватился за эту идею, как я ухватился за Гектора тогда, в тумане. А потом я оборвал связь с цивилизованным миром, положив телефонную трубку, и возвратился к причалу, к свежему воздуху и к своему катеру.

«Флора» прибыла на свою стоянку, когда я лазил вокруг палубы «Зеленого дельфина», укрепляя такелаж. Мошкара так и кишела вокруг. А в заливе прогуливался какой-то лосось, расплескивая воду своим хвостом.

Ветер стих. Поверхность воды походила на полированный щит и единственными звуками были отдаленное бормотание течения у Хорнгэйта да плеск ручья, вливающегося в залив. Но вот со стороны моря послышалось мурлыканье дизеля. Я поднял глаза. Спустя мгновение какая-то стремительная красная яхта лихо прокатила сквозь теснины залива. В ней было футов пятьдесят длины. Угольного цвета фибергласовые мачты. Ненатянутые паруса были свернуты на дужках укосин, словно у большого парусного судна. Под носом яхты, в углублении, находился втягивающийся вовнутрь бушприт. На корме позолоченными буквами было выведено: «Бонфиш» [2] . Якорь яхты гремя цепью, плюхнулся в воду. Мужчина в кабинке поднял обе руки в приветствии. Он был невысоким и коренастым, в ярко-красной куртке от Генри Ллойда и в шерстяной шапочке зеленого, оранжевого и золотистого цветов — национальных цветов Растафариана. У мужчины были карие глаза миндалевидной формы и традиционные для уроженцев Мартиники белые зубы. В этой непритязательной кельтской среде Лоч-Биэга он выглядел столь же экзотично, как золотистого цвета иволга в стайке скворцов.

Прибыл Проспер Дюплесси.

Я захватил с собой собственную бутылку и направился к яхте. Проспер бросил какие-то листки бумаги в шкафчик каюты и хлопнул меня по плечу.

— Добро пожаловать в Шотландию. Встречай экипаж. — Он опустил голову вниз, к крышке люка над сходным трапом, и позвал:

— Лизбет!

Снизу появилась женщина. Брюки-фартук на подтяжках из непромокаемого клеенчатого материала, небесно-голубая тенниска под цвет ее глаз, ну и еще широкая белозубая улыбка.

— Гарри Фрэзер, Лизбет Вандекаа, — представил нас Проспер.

— Мы уже встречались, — любезно сказал я. — Вы были с Дэвидом Лундгреном.

— Да, верно, — сказала она.

Ее улыбка не дрогнула. Короткие и мощные пальцы Проспера уже были на пробке бутылки с «Крэгом».

— Дашь нам рюмки, красавица? — попросил он.

Лизбет принесла снизу три рюмки. Пробка хлопнула, и эхо отразилось от стен Лоч-Биэга.

— Я вернулся с морских испытаний прошлой ночью, — сказал Проспер. — Бросил якорь в Лоч-Биэге, на мысу. Там уже стоял «Астероид». Дэвид пригласил меня на борт отобедать. Лизбет была там. И вернулась назад со мной.

— Я поднималась на вершину Бен-Мор, — сказала Лизбет. — Дэвид очень любезен. Но некоторые из его приятелей...

Она пожала плечами и покраснела.

— Отъявленные волосатые фашисты, — заявил Проспер. — Дэвид кормит их сырым мясом перед регатой «Три Бена». Парочка этих ребят пыталась откусить кусочек от Лизбет.

Румянец на щеках Лизбет стал ярче.

— А она моя соседка, — продолжал Проспер. — Вот я ее и спас.

— Проспер очень ко мне внимателен, — сказала она. — А Дэвид, возможно, очень жесткий человек.