Зейду пришлось прижать меня к себе сильнее.

На Ренату у меня не было злости спустя столько лет. Просто слова Кости стало откровением. Я никогда подумать не могла, что нравлюсь кому-то. Обычно никто не обращал на меня внимание.

Перед школьным балом, когда я придумала, как накрутить волосы на ленты, чтобы быть красивой, кто-то подстриг меня ночью под мальчика. Я тогда плакала всю неделю и не пошла на бал.

– Ладно, рад был тебя видеть. Пока! – Костя ушёл вслед за Ренатой, он всегда бегал за ней как хвостик.

– У меня никогда не было сомнений, что ты сводишь всех с ума вокруг себя. – Говорит Зейд, зажимая лицо ладонями и чувственно целуя. – Как ты умудрилась остаться невинной до сих пор не понимаю.

– На самом деле на меня редко кто обращал внимание. – Признаюсь ему, слабо улыбаясь. – Меня не приглашали на свидание, не говорили комплименты.

– Поразительная слепота, Малыш. – Усмехается Зейд. – Эта Рената ненавидит тебя, потому что её хахаль, судя по всему, всю свою жизнь пускает на тебя слюни. А ты ни сном ни духом…

– Думаешь? – Его глаза тут же неодобрительно темнеют, включается ревность. А я становлюсь игривой. Прижимаюсь к нему и спрашиваю: думаешь, я и сейчас ему нравлюсь? Мне Костик очень в школе нравился…

– У тебя отвратительный вкус. Костик, Паоло…

– Ты…

– И я, в том числе…

Зейд.

– Ирина Михайловна? – Захожу в просторный кабинет директрисы и закрываю за собой массивную дверь. Достаточно шикарный кабинет государственного работника в облезлом здании. Директриса себе ни в чём не отказывает.

Женщина снимает очки и смотрит на меня с прищуром. Вокруг голубых глаз собираются тонкие морщинки. Я не сразу улавливаю сходство, нахожу общие черты лишь потому, что знаю – она мама Наты.

Та, что бросила мою девочку на произвол судьбы, не заботясь о ней и не жалея ни секунды. С удовольствием бы придушил суку.

– Здравствуйте. Вы господин Хегазу? – Она смотрит на меня с опаской, не редко иностранцы проявляют интерес к этому заведению. Но я тут по особому случаю. Хочу познакомиться поближе со своей тещей. Прекрасной женщиной, что оставила своего ребёнка в детском доме, что возглавляла многие годы. Так сказать, держала на виду.

Сажусь на стул без приглашения. Не собираюсь с ней церемониться. Я уже заручился зелёным светом у местных, если захожу, убью… и никто искать не будет.

– Он самый. – Трудно скрыть рвущееся наружу презрение.

Ирине Михайловне лет пятьдесят, может быть больше. Она всю свою жизнь проработала здесь. Сначала воспитательницей, потом директрисой. У неё было множество наград за вклад в развитие сирот, поговаривали, что своих детей ей Бог не дал, вот она чужих и тянет на себе.

Но я теперь знал правду. И какая Ирина Михайловна двуличная тоже.

Молодая и красивая воспитательница закрутила роман с женатым директором, бесстыдно пыталась увести его из семьи. Даже забеременела, чтобы аргументов в её пользу было больше. Вот только директор оказался не из робкого десятка и не развелся с женой, уволился, собрал семью и уехал в Питер.

Ирина Михайловна тогда родила, оставила ребёнка в том же детском доме, что работала и стала директором, двигаясь по головам и ломая судьбы детям своей жестокостью.

Я думал, что родителей Наты будет найти сложнее, но, как оказалось, многие знали правду. Она просто не доходила до детей.

Ната, как-то рассказывала мне, что её директриса терпеть не могла, придумывала изощрённые наказания и практически издевалась над девочкой. С другими детьми директриса была не так строга.

– Простите, мне так и не сказали, что Вас интересует и зачем Вы искали встречи со мной? – Она собрана и умна, а ещё хитра и жестока. Нет, точно не похожа на Нату. Прямая её противоположность.

Выгибаю бровь. Я решил, что ничего не расскажу Нате, ей не стоит знать кто её мама. По крайней мере сейчас, не тот период, чтобы открывать ей глаза. Иногда остаться в неведении намного лучше.

– Хотел попросить Вас сдать некоторые анализы. Список отправлю вам на почту. Будьте добры, пройдите обследование завтра же. – На лице женщины зависает недоумение. Она смотрит на меня как на психопата. Обратно надевает очки, видимо, чтобы разглядеть получше.

В каждом её движении я улавливаю нервозность, заносчивость и властолюбие. Она привыкла быть Богом в этом месте. Нравилось, что в её руках сосредоточен десяток жизней. И плевать ей было на то, что это дети, маленькие и нуждающиеся в защите.