В этих словах я ощутил небольшой намек и поспешил уточнить:

— Вы что-то узнали в отношении моих дел?

— И да, и нет. Мы, конечно, ведем расследование, но результатов до недавнего времени было исчезающе мало. Однако сейчас появился новый след, и след этот ведет напрямую к Травину. Насколько он верен, еще предстоит выяснить. Этим я и собираюсь заняться.

У меня возникло странное противоречивое чувство: согласие Боголюбова добавило мне уверенности в успехе мероприятия, а замечание о возможном источнике моих проблем, напротив, прибавило опасений. Но в любом случае отказываться от своих планов я не собирался.

В «Эмилию» вполне свободнопоместились и мы с Боголюбовым, и трое крепких полицейских. На улице сеял мелкий весенний дождь, порою задувал ветер, и тёплая закрытая кабина мобиля была сейчас очень уместна. Несмотря на раскисшую дорогу, ехали мы довольно бодро, и добрались до поместья Травиных менее, чем за час.

Местность выглядела пустынной и необжитой. Если кто и был в окрестностях, то он умело скрывался. У ворот внешне запущенной усадьбы полицейские вышли, а мы проехали по подъездной дорожке дальше к парадному крыльцу особняка.

Нас встретил слуга, больше похожий на бандита, и проводил в кабинет к хозяину. Шли мы небыстро, и я вовсю крутил головой, разглядывая интерьеры. Запустение касалось не только фасада здания, но и его внутреннего убранства. Подобным образом еще не так давно выглядел особняк Тенишевых. В одном из переходов я случайно заметил того самого наглого пижона с тросточкой, что пытался угрожать мне в Орле. Я дернулся было к Боголюбову, пытаясь обратить его внимание на эту морду, но не успел: пижон скрылся за портьерой.

Я и без того был собран, а эта встреча и вовсе заставила меня максимально насторожиться, вплоть до ожидания пули из-за угла. Я не удержался и провел рукой по левому борту сюртука, словно бы стряхивая пылинку, и ощутил увесистую тушку своего револьвера, уютно устроившегося в кобуре подмышкой. Это меня успокоило, и дальше до самого кабинета я шел вполне уверенно.

Прежде я не встречался с Травиным, и сейчас разглядывал своего дальнего родственника. Ему было за пятьдесят. Лицо тяжелое, как принято говорить, носящее следы порока: глубокие морщины, набрякшие под глазами мешки. Редкие седые волосы гладко зачесаны назад. Темные глаза под клочковатыми бровями глядят настороженно. В целом неприятное зрелище.

— Добрый день, Борис Васильевич, — поприветствовал я хозяина. — Позвольте представиться: Владимир Антонович Стриженов.

— Что ж вы скромничаете, Владимир Антонович? — отозвался Травин. Назвались бы сразу — Тенишев. Родовой перстень-то вы не стесняетесь носить. А с господином Боголюбовым мы уже знакомы. Но давайте сразу к делу. Вы хотели встретиться и о чем-то поговорить. Вот мы встретились. Говорите.

— Я и впрямь не расположен вести долгие беседы. Насколько вы знаете, в этом доме длительное время проживала моя бабушка, Варвара Николаевна Травина, урожденная Тенишева. После её трагической гибели практически все вещи остались здесь. В числе прочих была музыкальная шкатулка, которой бабушка весьма дорожила. Я бы хотел забрать эту безделушку в память о Варваре Николаевне или же выкупить её у вас за разумные деньги.

Травин поднялся из-за стола.

— Ваше желание понятно. Надеюсь, вы знаете, как выглядела эта шкатулка.

— Наверное, вы пошутили. Я никак не мог видеть её. Но из описаний знаю, что играла она немецкую песенку «Ах, мой милый Августин».

— Что ж, пойдемте, посмотрим. В комнатах княгини никто никогда не убирался, и даже никто не входил туда с того самого дня.

Следуя за Травиным, мы перешли в женское крыло особняка. Здесь запустение было просто вопиющим. Толстый слой пыли глушил наши шаги. Позади оставалась четкая цепочка следов. У одной из дверей хозяин остановился, мы остановились следом за ним.

— Вот здесь находятся покои княгини, — объявил Травин, отпер дверь и пригласил нас войти.

Анфилада комнат открывалась небольшой гостиной. В ней, ожидаемо, ничего не нашлось кроме разбитых ваз и перевернутой мебели. Всё это покрывал толстенный, едва ли не с ладонь, слой пыли. Неудивительно: тридцать лет копилась! В будуаре было примерно то же самое, только мебель аккуратно стояла на своих местах. А вот в спальне у меня возникло странное ощущение, будто сперва кто-то в бешенство разбрасывал и крушил все, что под руку попадется, а после частично вернул вещи, те, что уцелели, на место.

Музыкальная шкатулка тоже была. Она стояла на комоде в углу комнаты. Вряд ли там она находилась тридцать лет назад, но человек, наводивший порядок, на это наплевал. Пыли здесь было значительно меньше. Наверное, уборка производилась лет этак десять назад. Очень может быть, что как раз Травин ей и занимался в поисках наследства.

Я подошел к комоду, взял в руки шкатулку и попытался завести. Она, действительно, принялась играть «Ах, мой милый Августин», но спустя несколько тактов в ней что-то щелкнуло, и она замолчала. Ничего, Шнидт сможет её починить.