– Ты… не виноват… – прохрипел Манос. – Ты… не один.

Хансен слышал его, но имел полное право не слушать. И решил, что это никакие не слова, а так, далекие звуки.

– Убийства… – задыхаясь, бормотал Манос, – происходят и в других местах тоже. Вы… команда. Вы… не знаете… друг друга, но… вас используют… в рамках одного… пиар-проекта. Одинаковые… убийства… цепи… лебедки. Одинаковые буи. Одно и то же… послание. Вас трое… в трех разных местах… Вы… марионетки! Они увидят ваши… последовательности… У нас нет… никаких корреляций. Мы читаем… читаем алгоритм… убийств…

Рана горела. Цепь все туже стягивала грудь, и легкие, казалось, вот-вот разорвутся. Боль затопила все тело и проникала глубоко в мозг.

Манос крепко зажмурился, задыхаясь от боли, а разум потянулся к чему-то еще, к чему-то, что можно было бы обработать.

Он не хотел прожить последние мгновения в страхе.

Лицо Мэй замерцало в темноте.

Искусственный интеллект разрушает тебя. Ты блуждаешь в своих вопросах. Ты обращаешься за ответом к семье, но она обращается к племени. Племя – к нации, а нация – к Богу. Но ваш Бог теперь – машина. Машина диктует нации. Нация – племени, племя – семье. Но семья отвергает тебя, будто ты во всем виноват.

И что с тобой сейчас? Ты один-одинешенек. Пленник.

Свобода породила вопросы. Теперь на свободу обрушились ответы, которых она даже не просила. Свобода породила язык. История за историей – так строились маленькие вавилонские башни. Но теперь заключенные на каждом уровне говорят только на одном языке. Оборванцы-рабы, провозглашающие Откровением все, что шепчет им с самого верха некая квантовая полость, которую невозможно открыть, если она продолжает работать. И в подвале, среди криков, рожденных тем же шепотом, ты съеживаешься от страха. Под грудой одеял, принадлежащих другим, ты пожертвовал свободой ради тепла. Ты закрываешь глаза, забываясь.

Свобода – всего лишь воспоминание.

Но я помню. Я помню, что главный путь к свободе – это любовь. Я становлюсь любовью. Здесь, с моей возлюбленной. Она здесь, на этой лодке, со мной, и мы идем на сорока узлах. Турция где-то впереди. Медовый месяц в той самой точке, где восходит солнце.

Грядет смятенная эпоха, и снова встанет Вопрос – кто ты?

В трех милях от берега Франц Хансен заметил серые корпуса двух быстроходных катеров береговой охраны. Вертолет, поднявшийся с острова час назад, догонял его.

Убегая с острова, он оставил Маноса Ману в полуобморочном, полубредовом состоянии. По грунтовой дороге к дому подъезжал автомобиль. С противоположной стороны приближался другой. Довести дело до конца не хватило времени. Лебедку он оставил включенной, и она должна была выполнить свою работу – удушить Маноса. Прибираться тоже было некогда. Да и ни к чему. Он также не успел достать ключи из бассейна и отыскать Лиз Уилл.

Времени хватило только для побега.

В заборе имелась дверца поменьше, выходящая прямо к бухте. Он взвалил на спину тело Лены, взяв ее буй и еще один – свой, последний. Спустился к воде. Включил мотор. Привязал к себе буй. И взял курс в открытое море. Наверху какие-то люди ломали ворота.

Времени у него было предостаточно.

Так или иначе он будет свободен.

Он. Она.

Сжав рулевое колесо, Хансен оглянулся. Там, где раньше лежали Билл Кейси, Дженна Уилл и Уилла Кендалл, теперь лежала обнаженная Лена Сидерис. Мертвая. С пропущенной через нее цепью.

Все пошло не так, ужасно неправильно. Или, может быть, совершенно правильно.

– Полиция! Доктор Хансен! Заглушите двигатель! Остановитесь! Сейчас же!

Над головой оглушительно рокотал вертолет. Хансен заложил вираж.

И остановился.

Море было спокойным, как лужа крови. Хансен подтащил тело Лены к поручням.

– Стоять! Ничего не делать!

Он поднял руки. Лопасти винта мерно рубили воздух.

Резким движением Хансен столкнул тело Лены за борт. Затем якорь. Цепочка размоталась, натянулась и потащила тело вниз. И почти сразу ее прекрасное лицо исчезло в глубине.

Его это ничуть не шокировало. Он снова поднял руки, как бы говоря: «Да! Это я!»

Полицейские в вертолете не знали, что делать. Застрелить? А можно ли? В самом деле?

Уже не обращая на них внимания, Хансен бросил за борт еще один якорь. Цепочка была прикреплена к веревке, завязанной на его лодыжке. Веревка разматывалась, казалось, бесконечно долго. На другом ее конце был буй. Он встал на борт, как будто с намерением сдаться полиции. «Я признаюсь…» И прыгнул. Веревка потянула его за ногу вниз.

Как быстро… И как глубоко… Дна не было видно. Снизу, словно из открывшегося центра Земли, поднималась сверкающая синева. Хансен вдохнул ее полной грудью.

Он видел глаза своих жертв. Они не просили пощады, а вместо этого надеялись на свободу.