– Извини, малыш. Ты права. Я действительно заработался. Но ведь это все для тебя. И для детей, наших детей, понимаешь? Чтобы быть уверенным в будущем.

– Ну и что? – чуть истерично всхлипывает она. – Ты уверен?

– Более чем. Можем хоть сейчас начинать, – провоцирую, зная, что она непременно пойдет на попятный. Уверенный в том, что мне еще придется не раз убеждать, что мы на самом деле готовы к родительству. Настолько осознанному родительству, каким оно только может быть. Такая уж моя женщина.

– Ч-что начинать?

– Детей делать. Я тебя хочу так, что яйца звенят, ты разве не слышишь?

Веду по животу, проникаю под резинку трикотажных брюк, а там все… влажно, сочно, и-де-аль-но. А сам бедрами веду туда-сюда, будто и впрямь надеюсь высечь тот самый звук. Аня истерично смеется. Всхлипывает. Со стоном нанизывается на пальцы. И эти звуки до того стремительно сменяют друг друга, что я не сразу разбираю ее «уже».

– М-м-м?

– Уже сделали. Я беременна, Мат. В последнее время у меня было столько работы, что я просто забыла сделать новый укол.

Ошалело моргаю. Взгляд бегает по любимому лицу. Я… Я тупо не могу этому поверить. А она плачет! Так горько, что страшно становится.

– И? Ты рыдаешь чего? Не хочешь, что ли? Рано? – сиплю я, не совсем понимая, что делать, если она согласится с моими предположениями.

– Нет! Что ты… Это от облегчения, наверное. Я так давно тебе хотела это сказать.

– А почему не говорила?

Я все еще в шоке. И правда не нахожу ответов.

– Ты был занят. А я хотела… завладеть твоим вниманием полностью в этот момент. Это же так… важно. Это ребенок, Мат. Наш первенец. Думаю, папа там… – задирает подбородок к небу, – с ума сходит от счастья. А ты? Ты рад? По твоему лицу ничего не понять!

– Конечно, – я откашливаюсь, проклиная собственное косноязычие и тормознутый темперамент. – Боже, Ань, конечно… Я… люблю тебя. Вас.

Чувствую, как подкашиваются ноги. Медленно оседаю. Доходит и впрямь как до жирафа. Обхватываю руками башку, согнув руки в локтях. Сижу так пару секунд, выныриваю. Подтягиваю Аню к себе. Есть в моей долговязости один несомненный плюс. Тот, что стоил всех насмешек в детстве и всех оскорблений – сидя на коленях, я нахожусь аккурат напротив ее живота.

Поднимаю футболку. Сдергиваю штаны вниз и принимаюсь с жадностью целовать позолоченную солнцем кожу. Аня зарывается пальцами мне в волосы. Смотрит, улыбается, плачет.

– Люблю, – поцелуй. – Люблю, – еще один. И так сто тысяч раз. – Надо маме рассказать, как думаешь?

– Потом!

– А сейчас что? – придуриваюсь простачком я.

– Ты знаешь! – ухмыляется Аня, маня меня в дом пальцем.