Рядом, упираясь обеими руками в стену капсулы, стоял Тень.

Мальчишка его лежал на полу, чуть поскуливая… живой. И Тень живой.

— Хрень, — сказал наемник осипшим голосом. — Какая же хрень эта ваша виртуальная… чтоб её… реальность.

И Винченцо кивнул, с готовностью соглашаясь, что хрень и есть.

Болючая при том.

Он опустился на четвереньки, не очень уверенный, что вообще сумеет встать. Мышцы мелко подергивало, кожа горело огнем, особенно на спине, между лопатками. Огонь превратился в зуд и Винченцо, перебирая руками, сумел сесть, ровно для того, чтобы потереться спиной о капсулу.

— Все, да? — Тень последовал примеру и на кривой роже его появилось выражение преблаженное. — Получилось?

— Что-то… определенно… получилось… — говорить удавалось с трудом, внутри тела что-то еще булькало, и когда Винченцо вывернуло зеленоватой жижей, он даже не удивился.

Как и тому, что жижа впиталась в пол.

Желудок, выходит, и у него слабый.

— Чтоб вас всех… — нервный голос Миары заставил вздрогнуть.

И застыть.

— Ненавижу!

— Живая, — меланхолично отозвался Тень.

— А у меня… вот… — сын его отнял пальцы от лица. И снова коснулся. — Пропали, да? Я не чувствую…

— Пропали, — подтвердил Винченцо, слегка проморгавшись. Слизь, оставшись на глазах, создавала ощущение размытости взгляда. Правда, все одно было видно, что шрамы пропали.

— Точно, да?

— Точно.

— Вашу ж мать… больно-то как… ненавижу, когда больно… и спину ломит! И вообще…

Винченцо все-таки поднялся, пусть опираясь на бок капсулы, но все же. Мышцы подрагивали, и в теле ощущалась характерная кисельная слабость, которая бывает после долгой болезни. Он сделал шаг, почти не отрывая ступню от пола. Затем второй.

Миара сидела в капсуле, облепленная влажными слипшимися волосами, и плакала.

— Больно? — Винченцо вдруг испугался.

Он не видел её плачущей.

Молчащей.

Злой.

Копящей в себе ненависть, которая тоже давала силы. Ему ли не знать. Но не плачущей.

— Больно, — пожаловалась она каким-то совсем детским голосом.

— Где болит?

— Везде. Особенно тут, — она коснулась пальцем виска. — Как будто в череп вкручивают… что-то вкручивают. И медленно так.

— Давай руку, — Винченцо протянул свою. — Это пройдет. Дыши глубже… и потихоньку. Пройдет.

Он не представлял, что еще сказать.

— Шрамы исчезли…

— Да, — Миара коснулась лица. — Совсем… система… у них хорошая медицина. Удивительная… и Карраго прав.

— В чем?

— В том, что с такой медициной нет смысла быть целителем. Зачем, если машина исправит все быстрее и надежней, если…

— Давай, выбирайся из этой машины, — если одной рукой опираться на край капсулы, то есть шансы не грохнуться. Винченцо перехватил руку сестры и потянул. — Машины — это хорошо. Даже замечательно… но одних машин мало. Да и сколько их осталось?

— Много, — она почти вывалилась, успев зацепиться и за него, и за капсулу. А потом и её стошнило. Впрочем, пятна с пола тотчас исчезли.

Древние, чтоб их…

— На самом деле много, — голос обрел утраченное спокойствие. — Помоги до комнаты добраться… а то… ощущение, что я того и гляди на ходу развалюсь. Ты как?

Слезы еще текли по щекам Миары, и это тоже было странно.

— Не обращай внимания, — она мазнула ладонью, смахивая особо крупную слезинку. — Это… просто реакция тела. У тела… свои правила… реакции… идем?

— Идем.

— Сейчас… оно как после ранений… и работает… надо время, чтобы вернулось… к прежним привычкам.

— И поэтому слезы?

— Да.

И она шла медленно, шаркая, тоже боясь оторвать ступни от пола.

— Вы… — возле Тени Миара остановилась. — Тоже… идите… тут теперь безопасно… Система почти вернулась…

— Почти?

— Скажем так… представь человека, который долгое время находился в забытьи. Потом из него вытащили один мозг, поставили другой, привели в сознание. Он вроде и живой, но не настолько, чтоб под себя не ходить… как-то так. Но здесь и вправду безопасно. Надо… вымыться… жижа эта, если застынет… мерзость.

Спорить Винченцо не стал.

— А идти-то куда? — донеслось в спину.

Миара махнула рукой, и на полу появились уже знакомые светящиеся линии.

Комната.

Ничем не отличная от прочих. Правда, на сей раз она не вызывает интереса. Главное, что кожу и вправду можно очистить, на сей раз потоком то ли света, то ли звука, чем-то сияющим и зудящим, вгрызающимся в поверхность кожи.

И когда Винченцо выбрался, вся кожа его сделалась красной, воспаленной.

— Глубокая очистка, — Миара, побывавшая в умывальне первой, сидела на кровати.