– Должен отметить, что ваш муж открыл доступ к своему лимиту. Ваша семья не давала никаких распоряжений, и доступ к вашему лимиту, к вашей части наследства, закрыт по решению суда. Если вы хотите, то можете составить жалобу, и она немедленно попадет в суд. Ваше присутствие не требуется, мы перепроверили и вычислили, что ваши права были нарушены. Хотите, чтобы заявление было отправлено?

Лиз задумалась. Ее совершенно не интересовали возможности и могущество, которые открывались перед ней по праву рождения. Она представила старшего брата, его маленькие жадные глаза, шарящие по человеку во время разговора, его большие толстые руки с крохотными ладонями, больше подходившими женщине. Она подумала о матери, молчаливой, со странным отрешенным взглядом с кратковременными вспышками ненависти и безумия. Лиз не помнила, чтобы ее мать когда-нибудь говорила с ней, умела ли она говорить? Лиз подумала о доме отца, где они жили все вместе, каждый в своей клетке, в аквариуме, как удав, сумевший победить хозяина. Она отрицательно покачала головой.

– Ваше решение принято, но вы можете всегда его поменять. Ваш муж правильно оценил вас и принял верное решение. Должен вас уведомить, что вы можете по своей воле распоряжаться его средствами и заключать любое количество сделок по своему усмотрению.

Лиз потянулась к клавиатуре и написала: «Я не знаю, не понимаю, что могу хотеть». Кот понимающе кивнул и стал очень серьезным. Лиз допила сок и взяла остывший чай, кивнув, что готова.

– Прошу Вас подумать и ответить честно: как вы относитесь к своему отцу? – Кот внимательно следил за ней, подмигивая зеленым глазом, синий глаз был напряжен и даже начал слезиться. – Если вам нужно больше времени, то мы можем перейти к другим вопросам.

Лиз кивнула и развела руками. Она думала об этом и не пришла к единому мнению. А могло ли оно быть, почему всегда требуется выбрать одну позицию, встать на одну точку, отбросив все лишнее назад, забыв про все остальное. А кто и как будет решать, что лишнее, кто должен это решить, и почему она должна принять это решение как свое? Отец вызывал внутри нее множество чувств, живших отдельно друг от друга и, как ни странно, не мешавших и не соперничавших друг с другом. Она ненавидела его до боли в скулах, боялась так, что сводило живот, с радостью вспоминала, как она с братом, еще совсем малыши, ходили вместе с ним в зоопарк смотреть на живых и воссозданных вымерших животных. И глаза ребенка не видели разницы, искренне, открыто поражаясь, радуясь и боясь огромных монстров, от которых жутко воняло настоящей жизнью. И с ними был отец, другой, спокойный и добрый, способный так же как и дети, радоваться солнцу, играм обезьян и неторопливой задумчивости слонов. Сейчас Лиз казалось, что там он был настоящий, освободившийся из плена, в который он сам себя посадил. Она запуталась, не понимая и не желая определять, как к нему относится. Одно она знала точно – смерть отца не вызвала в ней никаких эмоций.

– Хорошо, я повторю свой вопрос в конце нашего разговора. Предполагаю, что вы понимаете или догадываетесь, что смерть вашего отца связана с тем происшествием, что случилось с вами в клинике, – кот изготовился записать ее ответ, Лиз лишь пожала плечами. Смутные мысли посещали ее и, не дождавшись никакой реакции, растворялись в бледно-желтой полуяви, в которой она пребывала большую часть дня. – Следствие установило, что было совершено преступление. Убийство вашего отца было тщательно спланировано задолго до инцидента в клинике. Для понимания картины происходящего, кратко сообщу, что глава семейства девушки, которую вы спасли, также был убит вскоре после убийства медработника и покушения на убийство Ю-ли. Вы же помните ее?

Лиз кивнула, а потом замотала головой. Она не могла вспомнить ее лицо, в памяти поднимался звук ее дыхания, ровный красивый нос и подрагивающие от страха и боли ноздри. И все же Лиз чувствовала, что знает ее, а она знает ее, но когда и как они познакомились, где общались и сколько, Лиз не могла вспомнить

Это знание было на уровне чувств, и Лиз не доверяла себе.

Лиз написала: «Как она? Она до сих пор здесь или вернулась домой?».

– Она здесь и пока домой вернуться не может. Процесс идет гораздо тяжелее, чем у вас. Она адаптер того же уровня, что и вы. Я заметил сомнения в вашем лице, наверное, вы пока не можете восстановить свою память. Как я уже говорил – это побочный эффект терапии и шока. Думаю, что вам поможет следующая информация, которая нам известна. Итак, вы познакомились в клинике год назад, когда проходили очередной сеанс терапии. Адаптеры вашего уровня всегда проходят реабилитацию в строго определенные периоды года. Ваше общение ограничивалось территорией клиники. После окончания курса реабилитации вы получали некоторую свободу и могли общаться с другими пациентами в рекреационной зоне. Отмечу, так как это важно, что раньше вы не общались ни с кем из адаптеров вашего уровня. В целом, адаптеры вашего уровня редко общаются с кем-либо, гораздо теснее их связь с медработниками. У вас и Ю-ли был общий медработник, могу предположить, что он и познакомил вас.

Лиз задумчиво кивнула. Что-то мимолетное всколыхнулось в ее голове, будто бы кто-то открыл кусочек окна, отодвинул шторы, впустив в абсолютно темную комнату луч света, настолько яркого и теплого, что память о нем остается надолго, а душа немного, но согрелась, распрямилась и улыбнулась.

– Вернемся к вашему отцу. Следствие установило, что одна из стенок аквариума была ослаблена, поэтому удаву удалось выбить ее и выбраться наружу. Видно, что делал это человек неспособный к физическому труду и не имевший опыта самых простых слесарных работ. Если упрощать, то крепление расковыряли столовым ножом. Мы нашли этот нож, он лежал в столе вместе с другими сервировочными приборами. Понимаете, о каких столовых ножах идет речь?

Лиз задумалась. Ужин сервировали всегда одной той же посудой. Приборы лежали ровно, всегда на своих местах, и это были всегда одни и те же приборы: массивные столовые ложки с коваными ручками, исчерченные старомодными узорами, страшного вида вилки, которыми можно было убить, ложки малого размера, десертные вилки, нелепо повторяющие образ старших. Лиз очень боялась этих приборов, тяжелых тарелок с отлитым родовым гербом на дне, стеклянные стаканы в серебряных подстаканниках и нож для мяса: тяжелый, заостренный нож с массивной литой ручкой и выгравированным гербом на лезвии. Его клали иногда, в основном готовили так, чтобы хозяин мог все есть ложкой. Лиз старалась им не пользоваться, со страхом наблюдая за матерью, державшей нож так, словно она готова воткнуть его кому-нибудь в горло, один рывок, стремительное движение, и белая скатерть наполнится густой вонючей кровью. Лиз ненавидела запах крови. Она вдруг вспомнила, как ездила с Беджаном на ферму, и это было не так давно, и там она видела, как кровь хлещет из горла барана, еще недавно живого и настороженного. Она видела кровь у себя на руках, словно это было по-настоящему. Лиз вскрикнула, отбрасывая от себя воображаемый нож – это был другой, страшный и огромный нож, которым она только что отсекла голову барану.

Ее затрясло. Не хватало воздуха, он стал вновь тяжелым и вязким. Лиз сжала свое горло и завыла. Все было в крови, от нее некуда было деться – она была в крови, задыхаясь от ее запаха, не в силах стереть, сбить с себя липкую массу, вгрызающуюся в кожу, проникающую внутрь. Внезапно все исчезло, и осталась пустота спокойная и теплая, как летнее солнце. Дул легкий ветерок, пахло цветами и яблоками, и где-то вдалеке плескалась вода. Плеск нарушал эту гармонию, усиливаясь и пропадая, двигаясь по кругу, отдаляясь и приближаясь.