Кот появился внезапно из облака белого дыма. Лиз рассмеялась, наблюдая за недовольной мордой виртуального следователя, чихавшего и ворчавшего. Начало было положено хорошее, Лиз расслабилась и была готова к разговору. Зеленый глаз кота одобрительно подмигнул, в остальном кот был сама серьезность. Он деловито раскладывал письменный набор, приглаживал чуть скрученные листы нежно-голубой бумаги, покашливая и морщась от белого дыма, все еще висевшего в воздухе. Лиз показалось, что откуда-то потянуло жженой бумагой, запах неизвестный большинству жителей первого круга. Не все мысли и вопросы, которые Лиз доверяла клочкам бумаги, становились крохотными цветами или листиками. В ее комнате был небольшой алтарь, так назвал его Беджан, увидев в первый раз, когда она впустила его к себе. Она так боялась, что он захочет получить положенное, и сильно удивилась и обрадовалась, когда Беджан ни словом, ни жестом или взглядом не посмел намекнуть ей об этом.

Алтарь она сделала сама из толстой глиняной миски, которую она поставила на подоконник. Позже Беджан принесет для нее выкованную из черной стали подставку в виде ветвей, сплетающихся в странную и немного жуткую фигуру, образуя круг на самом верху, куда как влитая вошла ее чаша. Жгла она редко, когда все спали, выкрутив вытяжной вентилятор до максимума, чтобы датчики дыма не сработали. Пламя завораживало ее, как оно вгрызалось в нежную плоть обрывка, как оно пожирало навсегда ее мысли, страхи и вопросы, на которые никто не смог бы ответить.

Кот внимательно посмотрел на Лиз и поправил стопку листов. Вытащив один из середины, он водрузил на стопку пресс-папье и придирчиво стал рассматривать гусиное перо. Было ли оно на самом деле гусиным или срисовано с другой птицы, Лиз так и не поняла, потратив один день на справочники и энциклопедии о животных. Она запуталась, все перья перемешались в голове, поэтому она называла его гусиным – пришло первым в голову и никак не хотело оттуда уходить. Она долго размышляла о том, где могла слышать это выражение или видеть такое перо, и не могла вспомнить. Сначала Лиз решила, что во всем виноват блок в ее голове, мешавший не только думать, но и пытаться вспомнить. И неважно что, голова болела от любых воспоминаний о школе, о прочитанных книгах или любимых деревьях. В какой-то момент Лиз ощутила, что ничего в себя не вмещает, что в ней ничего нет – сплошная и вязкая пустота, которую она с настойчивостью глупого ребенка пытается растревожить грязной палкой. Все говорило в ней, советовало, шептало и требовало от нее забыть, перестать мучить себя, забыться в блаженном неведенье, таком сладком и манящим, обещающим земной рай. В краткой справке, подготовленной котом, Лиз ассоциировала программу и следственных роботов с черным котом, было указание на «эффект сладостности забвения». Это была встроенная в нее защита психики и тела от информации. Больше ничего не было, одна строка и скупое слово «информация», не дающее ничего, кроме разочарования.

Она оглядела свою пижаму, выданную горничной, с удовольствием отметив, что она точно в тон с бумагой, на которой кот красивым почерком выводит безликие слова и предложения, складывающиеся в безразличный текст бюрократического формуляра.

– Вы хорошо справляетесь. Я предполагал, что будет хуже. Простите, но робот не умеет делать хороших комплиментов, – кот улыбнулся и слегка склонил голову, игриво щекоча себе за ухом.

Лиз протянула к нему руки, желая потрогать и, если разрешит, погладить. Руки застыли на столе, поняв раньше нее, что голограмму трогать не получится, и лучше не разрушать искусственный, но такой живой образ. Она довольно улыбнулась, напечатав в чат: «Спасибо. Вы тоже ничего выглядите. И все же вам нужно больше отдыхать. Не высыпаетесь?»

– Ах, да! – шумно вздохнул кот. – Работа не ждет, не дает отдохнуть.

Лиз кивнула, ее щеки слегка покраснели от удовольствия. Попросившись на второй допрос, она очень волновалась, хотела даже отказаться, а сейчас не понимала, что ее так страшило. На самом деле выглядела она ужасно. Борьба с собой не далась легко, сделав лицо мертвеца с черными кругами под глазами и опухшими веками. Несколько дней назад она с трудом открывала глаза, а свет давил на голову, врезаясь тысячами ржавых игл в мозг, лишая сил и желания жить. Ее каждый день посещал медработник, ставил капельницы, снимал головную боль странным прибором. Это был жуткого вида спрут, который надевали на голову, закрывая щупальцами-электродами затылок и большую часть лица. Потом включали высокий ток, и Лиз отключалась. Просыпалась она через три часа, минута в минуту, бодрая и веселая, забыв про головную боль и с диким аппетитом. Она набрасывалась на еду, кто-то думал о ней, оставляя на столе двойные порции всего и несколько видов десерта. Как выглядел медработник, что на самом деле надевали ей на голову и били ли ее током, она не знала, не могла вспомнить. Лиз представляла себе кота в белом халате и с неизменным фонендоскопом на шее, а из кармана белоснежного халата торчал блокнот и толстая зеленая ручка с пугливым зверьком на конце. Она видела такие в музее, как и халат и эту непонятную штуку, название которой маленькая Лиз зазубривала, путая и переставляя буквы и слога. Фонендоскопами никто уже не пользовался, всю необходимую информацию выдавали датчики, внося записи напрямую в медкарту, цифровую летопись жизни больного. Как странно и плоско звучит то, что рассказывает о тебе самое сокровенное, то, что недоступно чужому взгляду и уху, то, что у тебя внутри.

Лиз написала: «Я чувствую себя лучше. Спасибо, что помогаете мне».

– Не стоит за это благодарить. Ваш муж оплатил пребывание, положив на депозит неограниченный массив. Думаю, что вы смогли пропустить через себя часть информации о себе и об адаптерах, чтобы понимать, почему мы не используем устаревший термины денежные средства, кредиты или залоговые расписки.

Лиз задумалась, острая головная боль пронзила ее до самых пяток, а вслед за ней пришло томительное блаженство, будто бы ее поместили в ледяную ванну и накрыли снежной шапкой. Боль преследовала ее каждый раз, когда она открывала документы, присланные котом. Всего несколько десятков страниц и столько же с ссылками на документы, но каждая фраза, каждое слово встречало внутри нее яростное сопротивление, с которым она научилась справляться. Нельзя было сдаться, поддаться на мольбы тела об успокоении и блаженном неведение. Да, она понимала, о чем говорит кот. В голове Лиз раскрылся многоуровневый массив данных, вмещавший в себя бесконечное множество сделок, сводящихся к сверке лимитов, сумматоров других массивов, которых она не видела. Каждая грань величественного куба данных соединялась с другой гранью, изредка разрываясь, исчезая или блокируясь, когда лимиты исчерпывались или слоты свободных сделок были переполнены, ожидая разрешения – она давала это разрешение, через нее набухшие массивы разрешались, как разрешается свиноматка десятком поросят.

Лиз сильно затошнило. Она зажала рот рукой и стала шумно дышать. Кот покосился на дверь, и через минуту вошел бесполый работник с подносом. Он по-доброму улыбнулся Лиз, ставя перед ней поднос с горячим чаем и большим стаканом ледяного томатного сока, обильно сдобренного перцем. И это помогало от приступов паники и желания вывернуть себя наизнанку. Откуда они знали, что поможет Лиз, почему они знали ее лучше, чем она могла понять себя? Лиз не задавалась этими вопросами, сжимая стакан ледяного сока и отпивая маленькими глотками жидкость, так похожую на кровь, она мысленно благодарила их, пока мир не затуманивался от слез.

Кот демонстративно достал большой белый платок с голубой вышивкой, и шумно высморкался. Он в очередной раз рассмешил Лиз, ей действительно стало гораздо лучше. Она подумала, что тот же бесполый работник приносит ей обед, меняет белье и моет пол, когда она гуляет в небольшом дворе, слушает пение живых птиц, свивших гнездо на старой липе. Она ни разу не видела этих птичек, но слышала их пение, стрекотание и шелест крыльев. Больше всего она любила слушать писк птенцов, вечно голодных и требовательных.