– Тебя станут караулить день и ночь.

После недолгого безмолвия Сандра шепнула:

– Будь осторожен, Мэтт!

– Буду. И ты веди себя с умом, хорошо?..

– Мэтт!!!

Голос Даны Дельгадо звучал нетерпеливо. Задумавшись, я откликнулся только на третье, или даже четвертое обращение женщины.

– Да! Что такое?.. Лосось? Да, конечно, люблю... Из вин мы выбрали какой-то замысловатый сорт французского "Blanc de Blanc", обошедшегося в тридцать долларов бутылка и оказавшегося чересчур слабым для столь умопомрачительной цены. Впрочем, попадаются напитки и подороже. Предпочитаю мартини: дешево, крепко и вкусно.

Дана приподняла высокий стакан:

– Что, напыщенная?

– А?!

– Думаешь: вот напыщенная сучка, распираемая дешевым снобизмом, возомнившая себя настоящей светской дамой?

– Да. Хотя на светскую даму отдаленно смахиваешь. Но меня, прямого потомка шведских аристократов, по недомыслию числишь плебеем; кровожадной скотиной, которой только на псарне и питаться.

Дана рассмеялась:

– Не на псарне, дорогой, а в хлеву... Не беда, познакомимся поближе - и убедимся: оба гораздо лучше, нежели кажемся... Значит, Морелос, как и предполагали, кинулся вдогонку, мстить за погибель младшего братца?

– Получается, да. Но либо он примчался в Штаты по воздуху, либо, что вернее, уже обретался здесь.

– Во всяком случае, - заметила Дана, - теперь ты можешь не озираться, ожидая, когда на спину прыгнет обуреваемый личной ненавистью психопат.

Я скривился.

– Это верно, только и нить оборвалась. Нить, способная вывести на пресловутый Совет Тринадцати. Морелос подох, ни звука не вымолвив. И, насколько разумею, если он был El Martillo, ребятам настало время избрать преемника. И конспирация отныне станет поистине железной, не сомневайся. Игра делается весьма занятной.

– Не считаю наши приключения игрой.

– Сандра тоже. Отныне...

Я усмехнулся:

– У вас, девочки, много общего в характерах. Например, наивность...

– Не надо больше разговаривать о делах, - твердо сказала Дана, и оба мы расхохотались.
– Между прочим, известно ли тебе, о потомок шведских аристократов, что мы ужинаем в старейшей таверне Соединенных Штатов? Здание было возведено в тысяча шестьсот семьдесят третьем году...

Когда мы покинули "Белую Лошадь", уже смерклось и посвежело. Я сказал бы даже - похолодало. На западном горизонте гас последний слабый свет. Загорались уличные фонари.

Дана Дельгадо взяла меня под руку, дабы не слишком спотыкаться на предательски высоких каблуках, и мы двинулись вдоль пологого, мощенного брусчаткой спуска, ведшего к гостинице. Фонари могли бы гореть и поярче, а улицу местные власти вполне способны были, между прочим, и заасфальтировать... Сама того не замечая, женщина прижалась ко мне, ища защиты. А возможно, резвилась, возбуждала спутника, дабы потом, приведя его в известное состояние, одернуть нахала, поставить на положенное место...

Я не слишком доверял Дане. Я по-прежнему помнил враждебность, обнаруженную при первой нашей встрече.

– У некоторых африканских и азиатских народов, - заметил я, - считается высшей степенью учтивости погромче отрыгнуть, угостившись на чужой счет: показать щедрому человеку, что наелся до отвала. Я хотел было научить вашу блистательность экзотическим манерам, но вовремя вспомнил: мы лакали и лопали за казенные деньги, а посему и рыгать незачем...

Дана засмеялась:

– Не беда, поблагодари словесно. Вежливой отрыжки не требуется.

Она ступала слева от меня, ибо, не будучи левшой, предпочитаю держать правую руку неизменно готовой к быстрому действию. Оттого и разгуливаю с женщинами на армейский лад. Между прочим, три мушкетера, если вы не запамятовали, тоже старались не обременять правую пятерню ничем, способным помешать им взяться за шпагу - даже возлюбленной дамой.

Но сейчас, благодаря этой давней привычке, Дана очутилась между мною и мостовой. Белый фургон подкатил почти неслышно, а затормозил очень резко. Похоже, нынче все подряд стремятся завести колымагу, которая служит и личным экипажем, и грузовиком. Эта машина была значительно короче морелосовской и окошек по бортам не имела, не считая, конечно, водительской кабины.

Старая была колесница, видавшая виды.

Выхватывая револьвер, я увидел в правом окне фургона металлический блеск. Я рванул Дельгадо на себя, развернул, заслонил, отпустил. Дана по инерции пролетела два или три фута, оступилась, шлепнулась. Я прыгнул в сторону, дабы отвлечь от женщины ответный огонь противника, вскинул ствол, уставился в ошарашенные глаза Леонарда Лестера.

Парень высунулся из фургона и оцепенел, поняв, что глядит прямиком в тридцативосьмикалиберное дуло. А металлический блеск, осознал я запоздало, был вовсе не металлическим, а стеклянным.

Блеснули оптические стекла в роговой оправе.

– Простите, сэр, - выдавил Лестер запинающимся голосом: - Ради Бога, извините! Я не хотел испугать вас!

Глубоко вздохнув, я возвратил смит-и-вессон за брючный ремень, поправил сбившийся пиджак. Обернулся к Дане. Та восседала на брусчатом тротуаре - из тех, что в прошлом веке и на заре нынешнего именовались "панелями" - в неизящной, отменно, я бы сказал, неприличной позе: широко разбросав ноги, даже не пытаясь поправить задравшееся платье. Ноги, впрочем, были чрезвычайно изящны.