Шрифт:
— Да что такого? — я пожал плечами, — я же вернулся.
— Гришка тоже вон «вернулся»… — вздохнул Семён, — принесли вон из села его. Ни себя, ни людей теперь не узнает.
Глава 20
Гришка лежал на тюфяке в учительской. Глаза его были закрыты, на лице — мертвенная, даже я бы сказал восковая, бледность. Возле него хлопотала Люся, то клала смоченное водой полотенце на лоб, то принималась растирать руки. Эффекта это не давало никакого, но, видимо, так она считала, что поддерживает его.
— Как он? — тихо спросил я.
— Так в себя и не пришел, — всхлипнула Люся. — мы с Нюрой, Кларой и Жоржем по очереди возле него сидим. Парни дежурят во дворе, а мы — возле Гриши.
— А Жорж?
— А он и там, и там, — Люся переменила компресс на лбу Гришки.
— А Гудков где? Он же здесь ночует.
— Поменялся. С парнями в классе теперь. Видишь же, возле Гриши уход нужен, ну и вот, чтобы остальных не будить, решили сюда его пока… может же придёт в себя.
— Его что, в селе побили? — спросил я.
— В том-то и дело, что нет, — испуганно прошептала Люся, — следов побоев нету. Просто лежит, словно мёртвый. Страшно даже на секунду оставить его.
— Люся, тебе помочь, подменить? — спросил я, поняв, куда клонит Люся.
— Ну если посидишь пару минут, я кой-куда сбегать хочу, — смутилась Люся.
— Посижу, — кивнул я.
Люся торопливо выскочила, а я пристроился на стуле рядом с Гришкой. Он так и продолжал лежать. Грудь его вздымалась еле-еле, со стороны можно было подумать, что он умер. И на виске билась жилка.
Я посмотрел на его голову и меня словно молнией ударило — от затылка Гришки в потолок уходила тоненькая зеленоватая призрачная нить. Такая же, как была у Юлии Павловны и у того комсомольца. Правда у Гришки она была совсем тонкая, возможно поэтому я ее не сразу и обнаружил.
— Гришка… — тихо позвал я, — ты меня слышишь?
Некоторое время ничего не происходило, затем веки Караулова чуть дрогнули.
— Гришка, ты куда ходил? Что с тобой случилось? — продолжал спрашивать я, в надежде. Авось ответит.
— К м-м-м… — пробормотал Гришка.
— Кобелиться к бабам ходил? — спросил я.
Веки Гришки опять дрогнули.
— К Марии Магдалине?
— Хх-х-хаа-а, — прохрипел Гришка и его выгнуло дугой. На губах появилась пена, он захрипел сильнее.
— Что здесь происходит? — в учительскую вбежал встревоженный Гудков. Из-за его спины выглядывал Зёзик.
— Гришщка на секунду очнулся, — сообщил я, — говорит, к Марии магдалене ходил и там с ним так…
— Это она его? — охнул Зёзик.
— Не сказал, — развёл руками я, — только имя её сказал и всё.
— Надо с этим вертепом с утра разбираться! — зло рыкнул Гудков, — не позволю всякой контре моих людей гробить.
— Так, может, и не она это… — я уже был сам не рад, что сказал: сейчас Гудков «с шашкой наголо аки Чапаев» ворвётся туда, всех поразгонит, а у меня были кой-какие планы на «сестёр».
— Так, а ты почему здесь? — уставился на меня Гудков, только сейчас, видимо, сообразив, что я здесь быть не должен.
— Люся вышла во двор, я вместо нее дежурю, — ответил я.
— Я про то, — поморщился Гудков, — ты где весь вечер и всю ночь был?
— Дело молодое, — уклончиво ответил я.
— Я вам всем что сказал?! Что сказал?! — вызверился Гудков, — моё слово, что ни для кого ничего не значит? Одного принесли никакого, второй утром припёрся!
— Вы чего здесь кричите? — в учительскую вошла Люся и недовольно шикнула на Гудкова, — раскричались. Места больше поругаться нету? Надо возле умирающего обязательно орать?
— Всё, Люся, мы уходим, — примирительно выставил ладони Гудков и повернулся ко мне, — иди за мной!
Делать нечего, поплёлся за ним.
Мы вышли во двор и отошли аж за угол, чтобы не разбудить остальных. И тогда Гудков начал на меня орать. Минут десять, а то и все пятнадцать. Я не спорил. Стоял, опустив голову. Пусть выпустит пар, всё равно ничего не докажешь же.
— Да ты понимаешь своей дурьей башкой, что тебя тоже укокошить, как Гришку, могли?! — орал Гудков, — я же русским языком сказал, чтобы никто никуда сам не уходил! Тем более на ночь! Это же…
— Макар, тише, — Зёзик, который тоже увязался с нами, тронул Гудкова за плечо и показал на улицу, где как раз шла баба с коромыслом и остановившись, с любопытством прислушивалась к нашей «беседе».