Воцарилось молчание. Надо отдать ей должное: она не стала изображать негодование, обиду и так далее. Она и не подумала постараться убедить меня, что понятия не имеет о том, кто такой Монах, и что я совершаю ужасную, роковую ошибку. Она вообще ничего не сказала.

Она только облизнула губы, потом наклонилась, подобрала брошенные вещички и стала снова одеваться. Она не спешила и медленно и как следует застегивала все крючки и пуговицы. Затем она прошла к двери, остановилась и, обернувшись, наконец заговорила:

— Это довольно жестоко, Мэтт. Ты мог бы вполне обойтись без всего этого.

Некоторое время я удивленно смотрел на нее, словно не веря своим ушам. Затем я подошел к ней, взял за руку и толкнул к стене.

— Жестоко, говоришь? — прошипел я, приблизившись к ней вплотную. — А что ты знаешь о жестокости? Ты знаешь, где я был месяц назад? В Европе. Я работал в паре с одной загорелой и симпатичной девицей. Она была очень похожа на тебя. Такая же блондиночка. С такими же голубыми глазками. В таком же белом бикини. И если ты думаешь, что эти совпадения случайны, ты просто не в своем глупеньком уме. Тебя выбрали для этой дикой работы, Джилл, именно потому, что кое-кто считает: агент Эрик имеет слабость к загорелым блондинкам, а поскольку та девушка умерла, то Эрик жаждет поскорее забыться с кем-то на нее похожим. Не надо говорить со мной о жестокости, прелесть. Просто убирайся отсюда, да поскорее.

Какое-то время она стояла и не шевелилась. Потом сказала:

— Извини, Мэтт, я не знала...

— Конечно, откуда тебе знать? Но прежде чем упрекать меня в жестокости, подумай о другом. Я вполне мог сначала использовать тебя, а потом уж вволю посмеяться. В общем, счастливого пути.

Я отпер ключом дверь и распахнул ее перед Джилл, а когда она вышла, снова запер. Когда стих звук ее шагов по коридору, я задал себе вопрос: совершил ли я стратегическую ошибку или сделал гениальный ход.

С одной стороны, Монах может заподозрить неладное в том, что я слишком быстро раскусил его девицу. Но с другой стороны, она и сама неоднократно ошибалась, да и сценарий был такой банальный, что скорее я бы навлек на себя подозрения, если бы принял все за чистую монету. Впрочем, может, так мне и следовало бы поступить и потихоньку набрать компромат на Монаха. Но я пошел по другому пути. Я дал понять, что плевать хочу на Монаха и его агентов, лишь бы они оставили меня в покое.

Я немножко устыдился того, что пустил против Джилл столь мелодраматическое оружие. Я не соврал насчет Клэр — и оттого чувствовал себя особенно неуютно. Опасно играть на струнах собственного сердца. Но с другой стороны, не надо превращать окружающих в твоих врагов без крайней необходимости. Я не знал, являлась ли Джилл нашим “внутренним агентом”, но в секретной деятельности она знала толк — у нее хватало сообразительности, и отваги, и мне вовсе не хотелось, чтобы она возненавидела меня. Когда настанет пора выкладывать карты на стол, это может сыграть существенную роль.

Мне пришлось так резко осадить ее, чтобы это выглядело правдоподобно и убедительно звучало — если в моем номере были микрофоны. Женщина готова простить оскорбление лишь в одном случае: если у обидчика разбито вдребезги сердце. Я решил, что отыграл сцену удачно и имею право собой гордиться. Хелм — человек-компьютер, не подверженный ни голосу чувств, ни сексуальному влечению. И умен как дьявол. А то, что у меня стало скверно во рту, конечно же, объяснялось слишком большим количеством выпитого.

Пока я вел сам с собой такую беседу, зазвонил телефон. Я подошел и взял трубку. Голос женский, но это не Джилл. Только позже я понял, кто это.

— Это мистер Хелм?

— Это мистер Хелм, — подтвердил я.

— Говорит Изобел... Изобел Маклейн. — Голос звучал неуверенно. — Номер шестнадцать тире два. На первом этаже шестнадцатого коттеджа, возле теннисного корта. Не могли бы вы... не могли бы вы прийти прямо сейчас. Дверь будет не заперта... Приходите поскорее. Пожалуйста.

Я начал было что-то говорить, но связь прервалась.

Я проверил патроны в короткоствольном пятизарядном револьвере 38-го калибра, который мне выдали в Вашингтоне, а также проверил запасные патроны в хитрой маленькой обоймочке. Она предназначена для полицейских, и в ней шесть патронов. Полицейские стреляют шесть раз. Но мне никогда не требовалось такое огромное количество боеприпасов. Впрочем, я не полицейский.

Я вынул из кармана нож и удостоверился, что в случае необходимости он откроется легко и без помех. Он выглядел почти как самый обычный нож, может, чуть побольше, но у него есть свои особенности. Например, занимая рабочее положение, лезвие фиксируется, а потому нет опасности, что когда он заденет кость, то сложится и порежет тебе пальцы. Я проверил, надел ли я свой новый ремень — у него тоже имелись кое-какие приспособления, а затем я сунул в карман особую “аптечку”.

Может показаться, что я слишком уж тщательно готовился к визиту, но я с подозрением отношусь к отчаянным телефонным звонкам среди ночи от перепуганных женщин.

Уже уходя, я обернулся и обратил внимание на гирлянду из орхидей, которую носила Джилл. Она по-прежнему лежала на стуле. Я подобрал орхидеи, размышляя, как бы их ей вернуть, но решил, что такое проявление заботы о ее собственности покажется ей подозрительным. Слишком уж мрачным и раздражительным субъектом я ей запомнился. К тому же на острове орхидей было хоть отбавляй. Если захочет, то найдет себе новую гирлянду. Я скорчил рожу орхидеям и отправил их в мусорную корзину, потом выключил свет и вышел из номера.