Продавец священных книг рассказал брату Татосу, что с ним случилось по дороге.

Тот опечалился еще больше и, глубоко вздохнув, сказал:

— Мученичество — удел всех проповедников слoва господня!

Ясно было, что мы находимся в доме армян-протестантов.

Джаллад, редко принимавший участие в разговоре, обратился к преследуемому:

— Вы только книги распространяете?

— Нет, при удобном случае я проповедую слово господне, или же читаю крестьянам евангелие, — смиренно ответил он.

— Много находите слушателей?

— В тех местах немного, священники возбуждают народ против нас. Вы сами видели, что вытворяют дети, посудите сами, каковы же их отцы!

— Насколько мне известно, нередко вы сами подаете повод для такого обращения.

— Какой повод?

— Армян-григориан вы называете язычниками, оскверняете их святыни; в дни великого поста вы не только едите скоромное, но свои усы и бороду обмазываете остатками съеденных молочных продуктов с целью раздразнить их. Ведь распространяемое вами евангелие строго воспрещает подобные демонстрации, предписывает не огорчать брата своего.

— Они не братья нам.

— Если вы их не будете считать своими братьями, навлечете на себя еще больше гонений. Неужели вы не детища одного и того же отца, неужели вы не сыны одного народа?

Вступил в разговор брат Татос. Он закрыл глаза и протянул правую руку в сторону продавца книг, как бы прося разрешения говорить.

— Братьями мы называем лишь христиан-евангелистов, к какой бы нации они ни принадлежали, а язычники не братья нам, будь они рождены даже нашей матерью.

Аслан тихо встал и вышел в сад. Там он сел на траву возле ручья. Я последовал за ним.

— Принеси, пожалуйста, мне пальто, — сказал он упавшим голосом.

Он завернулся в пальто и лег на траву.

— Спать хочешь? — спросил я.

— Я чувствую отвращение к этим людям. Если б я знал, что они протестанты, ни за что не переступил бы порога их дома. Они никак не могут обойтись без религиозных споров.

Он подложил руку под голову и умолк. Я был уверен, что он не уснет, его будет терзать мысль, что брат отрекается от родного брата.

Я вернулся в дом. Спор продолжался. Никогда не приходилось мне видеть Джаллада столь разгоряченным.

Кто-то лежал в комнате на рогоже и храпел. От громкого разговора он проснулся, приподнял голову и спросонья посмотрел на нас.

— Брат Погос, отоспался? — ласково спросил его «брат Татос».

Вместо ответа «брат Погос» стал зевать, протирать глаза, чтоб разглядеть нас. Он также был с дороги, прилег отдохнуть. Пока он умывался, брат Татос рассказал о нем, что он из Битлиса, из тамошних братьев, что зимою он учительствует в местных школах, а летом обходит деревни, проповедует слово господне.

— Он и по-английски знает!

— Значит, он ученик миссионеров, — заметил Джаллад.

— Он был учеником миссионеров, а теперь он у них на хорошем жалованье.

— Сколько?

— Два золотых в месяц.

— Это и есть «хорошее жалованье»?

Брат Погос был кругленький человечек, кривой, почему он и носил дымчатые очки. Все части его тела были одинаково округлены, без единого выступа. Жена и дочь хозяина с особой заботливостью дали ему умыться и вытереть лицо, после чего он подсел к нам.

— Откуда будет ваша милость? — был первый его вопрос.

Вместо нас ответил брат Татос; он сказал, что мы прибыли из Ахтамарского монастыря.

— Паломники, значит? — спросил он.

— Да, паломники, — ответил Джаллад, наблюдая кислое выражение его лица.

Не ожидая нашего вопроса, он заявил, что работает в битлисских школах, что свыше десяти лет он там состоит преподавателем, кроме того, занят еще многими другими делами.

— Что вы преподаете? — спросил Джаллад.

— Знакомлю со священными книгами, — ответил он.

— И только?

— Занимаюсь немного по географии и арифметике.

— Велико ли число тамошних протестантов?

— Не так уж велико. В деревнях же приумножается слово господне.

— В деревнях школы имеете?

— Пока нет. Временно мы довольствуемся воскресными школами.

— Кто руководит вами?

— Американские миссионеры.

— Много их?

— Несколько семейств только.

— А количество подготовленных ими учеников?

— Сейчас их довольно много.

— Чем они занимаются?