Ахтамарские монахи не были оторваны от мира подобно пустынникам монастыря Ктуц. Они скорее занимали положение административных лиц; нередко они объезжали свои округа для сбора монастырских поборов. Хотя Ахтамарский католикосат был значительно меньше Ванской епархии, но обладал большим авторитетом, потому что народ был связан с ним тесными узами. Если его католикосу угрожала какая-либо опасность, тотчас же сасунцы, шатахцы хватались за свои кинжалы…

Расставшись с католикосом, Аслан с несколькими монахами стал кружить по острову, потом направился к развалинам старой крепости. Джаллад попросил открыть врата храма для исследования чего-то. Я же стал бродить вокруг собора.

С необычайным изумлением и с глубокой печалью рассматривал я стенные барельефы. Вот Авраам приносит в жертву своего единственного сына, жертвенный нож лежит на шее любимого сына. Ангел Иеговы ухватился за руку отца и пальцем указывает па жертвенного барана. Вся картина дышит библейской ревностью, находящей искупление и спасение лишь в крови. Крыло ангела, рука Авраама, державшая нож, красивая, кудрявая голова Исаака были местами отбиты. Прекрасная картина была обезображена…

Вот там братья Иосифа Прекрасного продают его египетским купцам. Любимец отца, ненавидимый братьями, стоит он перед группой торговцев, молча и печально. Прекрасные глаза Иосифа выдолблены, одного из египетских торговцев лишили ноги, у верблюда, стоящего на коленях, отбита шея, а у другого — раздроблено колено. Великолепная картина безжалостно изуродована.

Там, дальше, подкупленный Иуда лобызает Спасителя. Предатель обнял всесветную жертву, а слуги первосвященника с факелами в руках окружили его. Ошеломленные ученики великого учителя испуганно смотрят издали: проповедника любви и братства предают суду! Одни печальные обломки остались от этой замечательной картины!..

Я не в состоянии был продолжать созерцание картин, глаза мои наполнились слезами.

— Кто виновен в этом варварстве? — спросил я стоявшего возле меня монаха.

— И вы спрашиваете, господин? — ответил он взволнованно, — разве не знаете, какие несчастья стряслись над этим храмом?..

Даже самый нечувствительный человек не может остаться хладнокровным при виде этого жестокосердия. Великолепные произведения искусства, святыни божьего храма, делаются жертвою дикого невежества. Враг проявил свой вандализм не только над людьми, он не пощадил и камней… Печален твой облик, родная страна! Можно ли найти уголок твоей земли, на котором не осталось следа жестоких ударов врага!..

С грустным чувством вошел я в храм. Влажный холод несколько освежил мою воспаленную голову. И здесь поработала нечестивая рука варвара! Куда ни глянешь, всюду разрушение и гибель. Великолепное произведение архитектора Манвела было обезображено. Прекрасные барельефы, окаймлявшие окна храма, великолепная резьба дверных сводов, изумительная скульптура колонн и капителей — все было изломано и разрушено.

Я искал Джаллада. Наконец, нашел его в мрачной ризнице, утопавшим в пыли и в пергаменте. Это меня крайне поразило! Спокойного молчаливого юношу я считал даже неграмотным, здесь же он перебирает пергаменты! Я застал его в хорошем настроении, рассматривающим толстый переплет старинных Четьи-Миней.

Переплеты древних армянских рукописей обычно изготовлялись из дерева и покрывались кожею, а этот переплет состоял из множества склеенных между собою листов пергамента. Джаллад осторожно отделял их друг от друга, повторяя: «Не беспокойтесь, святой отец, я не испорчу». Монах со свечой в руке светил ему.

— Посмотрите, святой отец, вместо доски для пергамента употребили пергаментные листы!

— Вижу, — ответил монах.

— Не лучше ли было не портить пергамент?

— Очевидно, ни для чего другого листки не годились.

— Но на них заметны какие-то буквы. Что это за буквы? Похожи на еврейские.

— Это не еврейские буквы, — ответил Джадлад не отрываясь от работы.

— А вы знаете по-еврейски?

— Знаю.

Монах удивился, изумлен был и я.

— И читаете?

— Читаю. Если разрешите, я переменю переплет этой книги.

— Что за надобность менять? — ответил, смеясь, монах, — Столетия пролежала в этом переплете и еще пролежит.

Джаллад объяснил ему, что он будет весьма благодарен, если святой отец разрешит ему взять «негодные» листы пергамента; это был бы драгоценный подарок монастыря; но если святой отец не вправе дать такое разрешение, он обратится к его святейшейству.

— Стоит ли просить его святейшество о таком пустяке! — перебил его монах, сопровождавший меня.

— Да… но я могу дать повод к некоторым сомненьям… Я потом расскажу вам, какое имеют для меня значение эти пергаменты.

До такой степени он был поглощен своим открытием, что совершенно забыл о своей роли. Он обхватил обеими руками огромные Четьи-Минеи, и мы вышли из ризницы. Иеромонахи нас повели в отведенную нам келью. Аслан еще не возвращался. Нас окружила группа монахов; стали расспрашивать про доктора — откуда он, куда едет, сколько языков знает и т. д. На все эти вопросы отвечал Джаллад. Откуда он имел так много сведений — это было мне непонятно!

Католикос вернулся поздно вечером. Он приказал позвать Аслана. Мы с Джалладом остались одни. Аслан долго не возвращался. Я лежал на кровати, подавленный тяжелыми впечатлениями дня. Я думал о том, что если враги нашей родины так безжалостно обошлись с камнями, сколько же ужасов, сколько мучительных страданий должны были причинить они нашим предкам… Джаллад, сидя у светильника, молча перелистывал найденные им пергаменты. До такой степени он был поглощен своей работой, что, казалось, не замечал моего присутствия. Он раскладывал листы, сравнивал их между собою, иногда долго и напряженно всматривался в одни и те же строки — выцветшие, поблекшие от времени.