— Мистер, а не будете ли вы так добры сказать, где находятся негативы этих фотографий?

Молчит, собака… Я присел на корточки перед стонущим от боли неудачливым вербовщиком, взял его искалеченные пальцы в свои и немного сжал. Тот буквально взвился:

— Oh, my God, it hurts!

— А родной-то язык для нас, оказывается, английский, — усмехнулся я. — Может, вы не Петер, а Питер? Впрочем, неважно… Меня интересует, где негативы?

— Их здесь нет, — простонал он.

Жаль… Впрочем, от меня не убудет, если я немного пороюсь в закоулках этой квартиры. Я с энтузиазмом принялся за дело, даже в шкафу покопался, возле которого лежал труп Клауса, стараясь при этом не вляпаться в застывающую кровь. Нет, ничего… Ладно, вернёмся к нашим баранам, то есть к Петеру. После очередного контакта с его пальцами я узнал, что плёнки находятся в лаборатории, а ещё чуть позже, снова применив садистский метол допроса, выяснило, что лаборатория располагается в подвале этого же дома.

— Надеюсь, вы меня туда проводите?

Он не ответил, ограничившись сокрушённым кивком. Ключ от лаборатории находился у него в кармане, пришлось доставать самому, учитывая, что руками Петер действовать пока не мог. Из сумочке Ингрид я взял фонарик, и пару минут спустя оказались в лаборатории, весьма прилично оборудованной. Тут, похоже, не только плёнки проявляют, но занимаются и куда более серьёзными вещами.

— Где негатив?

Петер кивнул на стеллаж с коробками разного размера, одна из них, совсем небольшая, была подписана моей фамилией, а внутри обнаружились негативы. Просмотрев их на свет лампы, я удостоверился, что это именно те кадры, и сунул плёнку в карман. Не удержался, решил немного помародёрничать, экспроприировал компактную фотокамеру «Leica CL» с объективом «Summicron-C 40mm f/2.0». Несмотря на небольшие габариты, в карман влезать она не хотела, что ж, придётся тащить её так, в руках.

— А вам придётся остаться здесь.

Петер был согласен на всё, лишь бы отделаться от страшного русского, и я с чистой совестью запер его в лаборатории. Ингрид очнётся и, может быть, догадается, где искать босса. А может и нет, если он в этом подвале окочурится без еды и воды — туда ему и дорога.

Вернувшись в квартиру, я снова покопался в сумочке Ингрид, достал небольшую связку ключей и упаковку с флаконом «Lancome». Но, замешкавшись, положил духи обратно. Пусть это останется напоминанием о «крепком орешке». А вот найденные в кошельке двадцать немецких марок пригодятся.

Перед тем, как окончательно покинуть квартиру, вернулся в комнату. Протирая возможные отпечатки пальцев, обнаружил на подоконнике пузырёк с чернилами. Для кого и чего он здесь — уже не важно, может, остался от прежних хозяев, но в моей голове созрела иезуитская идея. Подошёл к Ингрид и неторопясь, смакуя удовольствие, вылил ей на голову весь флакон. «Жар-птица» превратилась в облезлую курицу.

Как я добирался до станции «Райникендорфер Штрассе»? Это отдельная история, по ходу которой мне пришлось пару раз подходить к запоздалым прохожим и практически на пальцах объяснять, чего я от них хочу. По пути думал, может, эта Ингрид и есть та загадочная «женщина в чёрном»? Но чёрного она практически не носила, возможно, предсказание Мессинга носило какой-то аллегорический смысл.

На станции я оказался во втором часу ночи. Воспользовавшись позаимствованными у Ингрид марками, приобрёл жетон, по которому спустился на эскалаторе вниз. Подождал, когда со станции отъедет состав, спрыгнул вниз с дальнего края платформы и, держась стены, пошёл по тоннелю. А вот наконец и знакомая буква U с цифрой 6. Где-то здесь проход в стене… Вот он, родной! Теперь прямо и вот я упираюсь в металлическую дверь. Честно говоря, боялся, что ключи не подойдут, но один из них всё же вошёл в замочную скважину и провернулся.

Затем поворот «штурвала» — и я в тоннеле, ведущем по другую сторону «берлинской стены». Выключатель нашёлся сбоку от входа. На полпути показалось, что сзади раздаются чьи-то шаги. Остановился, перестав даже дышать. Нет, показалось, или это просто было отражение моих шагов.

Вскоре я выходил из подъезда дома, в котором, если верить Ингрид, она жила после безвременной кончины мужа. Вполне может быть, что никакого мужа и не было. Может, и Дитера нет, мне это уже по фигу.

До гостиницы я добрался пешком, на дорогу ушёл почти час. Показав карточку постояльца, поднялся в свой номери осторожно постучал. Тишина. Постучал чуть громче. Дверь приоткрылась, и в проёме я увидел заспанную физиономию Екима.

— Лёха, тебя где носило? — спросил он, протирая глаза. — С этой фрау что ли развлекался?

— Меня царицей соблазняли, но не поддался я, — ответил я цитатой из кинохита Гайдая, притискиваясь мимо Екима в номер. — Ничего у нас не было… Почти ничего.

— А, ну смотри, мне-то что, я могила, — сказал Еким и, почёсывая пятернёй подмышкой, отправился досыпать.

Я же, прежде чем лечь в постель, принял душ. И, что удивительно, моментально уснул. Последней была мысль, что, пожалуй, рассказывать о ночном приключении не стоит, мой визит в Западный Берлин может крайне негативно отразиться на моей биографии. А потом провалился в забытье и проспал без сновидений до самого утра.

[1] Петер, тебе не кажется, что пора переходить к делу? (перевод с нем.)

[2] Что ж, думаю, ты права.

Похоже, мои ночные похождения не стали всё же достоянием гласности. В том, что Еким не проболтается, я был уверен, сидевшая на ресепшн фрау, судя по всему, тоже не стала распускать язык. Но мандраж я испытывал до самого завтрака, где пересёкся с Кондрашовой, и та всего лишь снова поздравила меня с победой, предупредив, что через сорок минут выезд в аэропорт.