— Извините, меня, отец. Я подслушала что вы по волхвьей должности путь держите в деревню, обряд провести. Не сочтите за наглость или дерзость, но не будете ли вы против моей компании. Мне бы очень сильно хотелось посмотреть.

Семирод ответил ровным и холодным голосом:

— Не стоит, дочка. Место, куда мы путь держим, полно зла и неупокоенных духов, развлечения Черных в сравнении с которыми тебе покажутся детской игрой. Если настаиваешь на продолжении своего путешествия, отправься в Царьград или Небоград. Прекраснейшие места. Оставь светлые воспоминания о неизведанном для тебя мире.

Девушка непонимающе заморгала и посмотрела на Маруську:

— Но как же, девочку туда поведете?! Если место такое уж и злое, то почему?

Маруська перестала хлебать, и в пол глаза посмотрела на старика. Ей был интересен его ответ, так как сама она спросить так все еще не отважилась. После родов и то, как Семирод отреагировал на ребенка и мать, ей до колик в животе было интересно, каков же всё-таки старик изнутри.

— Девочка эта, — начал он. — Для неё это всё, и она куда сильнее, чем тебе кажется на первый взгляд. Я такую храбрость среди многих мужей не видовал.

Маруська покрылась румянцем. Семирод говорил слова, но сам толком не мог понять храбра ли девочка или просто не воспринимает всё в серьез. Словно всё происходящее — это лишь долгий и затяжной сон, а когда она проснется, то даже и не вспомнит.

— Да что же могло такого случится, чтобы такой милой девочке, да в такое злое место понадобилось.

Семирод взглядом дал понять, что Закхра начинает заходить слишком далеко, от чего девушка тут же нервно забегала взглядом. Она на мгновение позволила своему любопытству взять верх над разумом и забыла, что должна была сидеть молча и благодарить за спасение их каждый раз, когда выпадет случай. Её руки затряслись, а губы нервно сжимались. Внезапно она почувствовала, что и еда на вкус совсем другая. Ест чужой хлеб, да с расспросами лезет. Она поставила миску у костра, и поклонившись в землю, сказала.

— Прости меня, мудрейший… я… я не хотела … я никогда не… — её глаза краснели, а маленькие веточки, прораставшие сквозь её волосы, поникли.

— Всё в порядке, — поспешил успокоить её Семирод. — Поднимись и чело держи в тепле, землица промерзла.

Закхра сделала, как ей было велено, и перед лицом появились детские ручки, что держали её миску с похлебкой. Маруська широко раскрыла глаза и тыкала ею девушке в подбородок. Закхра благодарно приняла еду и некоторое время молча сидела. Семирод ходил вокруг лагеря, вырисовывая руны ясеневым посохом, и бормотал слова чрез бороду. Маруська, дохлебав своё, начала собирать пустые миски и убирать остатки поджаренных сухарей в матерчатый кулечек.

Через некоторое время вернулся Пилорат и принялся растилать тюфяки поджимая их камнем, а также подготовил медвежью шкуру для тепла. Там скоро лягут пережидать ночь Маруська и Закхра. Семирод устроится непосредственно у огня. Старые кости требовали не просто тепла, а жара, иначе могла начаться лихорадка.

Закхра быстренько прикончила свою порцию и, поблагодарив всех, в том числе богов за тепло и еду, помогла Маруське. Когда все легли, она некоторое время смотрела на Пилората, что несмотря на холод, совсем не дрожал и смотрел куда-то в пустоту, словно каменная фигура. Она знала, что он просидит так всю ночь, от чего ей вновь стало не по себе. Девушка, что по дурости и наивности угодила в плен, спит под медвежьей шкурой, на самом безопасном месте, а её защитник сидит, страдает от холода. Позже она проснется и всё же укутает Пилората в свой тулуп, на что тот будет по началу сопротивляться, но позже всё-таки согласиться. Суп приятно согревал изнутри, а Маруська, приткнувшись лбом, сладко сопела. Закхра и не заметила, как её веки стали настолько тяжелыми, что она не могла больше держаться и заснула. Заснула с мыслью, насколько же всё же то место ужасно, и что там понадобилось маленькой девочке, что спала как уставший котенок.

46

Морской бриз приятно щекотал кончик носа и обдувал обветренную кожу с подсохшей солевой корочкой на ней. Вокруг царила абсолютная тишина, и где-то вдалеке раздавался шум прибоя, что бился о неизведанные скалы таинственного места. Окружение казалось абсолютно безмятежным, а воздух настолько легким, что каждая клетка наслаждалась его привкусом.

Волны убаюкивающе шептали мягким касанием, утягивая за собой в пучину сладкого сна. Веки буквально окаменели и отказывались двигаться. Человек попытался открыть глаза, но для этого ему понадобилась не дюжая сила и воля, ведь в этом приятном сне, на удивление, ничего не болело. Кому захочется возвращаться в реальность, где каждая молекула собственного тела мечется в агонии боли и предает своего же хозяина?!

Ему все же удалось открыть глаза, и мужчина обнаружил себя на неизвестном ему берегу. Ясное и мирное небо, на просторах которого плясали пористые облака, медленно уплывая прочь. Море уходило далеко за горизонт, окрашенный золотисто-медным оттенком толи рассвета, толи заката. Тело мужчины буквально утопало в рассыпчатых дюнах побережья, а песок пытался проникнуть отовсюду.

Опасаясь вновь погрузиться в грезы, мужчина, на удивление, быстро и легко поднялся на ноги. Песчаные дюны змеёю кружили сквозь его пальцы ног, изредка пытаясь подняться выше. Человек посмотрел вдаль и попытался понять, где же он всё-таки оказался? Солнце светило слишком ярко и непривычно, будто его выбросили на свет после десятков лет заточения в холодной и грязной темнице.

Всё, что он видел, это неясные силуэты нечто отдаленно напоминали высокие здания, однако изогнутые в неестественной форме. Быть может, они ими вовсе и не являлись, а лишь игрой его сознания и искажением образов испепеляющего светом горизонта. Другой бы счёл увиденное как божественный свет и долгожданное путешествие через великую речку. Пройти по священной тропе, умыться росой, что покоится на листьях векового дуба и приготовиться к встрече с богами и предками. Однако было нечто в этом месте, что никак не могло быть ни берегом божественным, ни землей духовной. Не было ни счастья, ни горечи на душе, даже воздух постепенно терял свой сладковатый привкус легкости.