— Шэнь-нун сказал мне остерегаться тебя, а кроме этого намекнул, что эта жизнь — моё перерождение. И собирался сообщить мне что-то ещё, но жемчужина утащила меня в прошлое. — Шэнь Вэй промолчал. — Видишь ли, я купил эту книгу и обнаружил её в библиотеке несколько лет спустя. Прочитав её и кое-что заподозрив, я отправился туда, откуда она появилась, и обнаружил, что покупателем был я сам. Своеобразный круг перерождений, временная петля: после моего возвращения книга одновременно и исчезла, и навсегда осталась в этом мире. Как Земле никогда не соскочить со своей орбиты, так и этот круг замкнулся насовсем. Жизнь оборачивается смертью, а смерть — жизнью… Если между ними не будет разницы, смерть потеряет смысл. В этом и была идея восьми триграмм Фу Си.

— Можешь не объяснять, — усмехнулся Шэнь Вэй, отвесив ему краткий поклон. — Я понял. — Чжао Юньлань выпустил в его сторону колечко дыма. — Значит, тогда ты уже знал, что фальшивые воспоминания внутри священного древа не были делом рук Шэнь-нуна. Всё-таки первый мудрец знал, что творит, — мягко улыбнулся Шэнь Вэй. — Мне с ним никак не сравниться.

Юньлань, щурясь сквозь дым, подлил ему ещё чая.

— Вовсе нет, — заявил он, — вы просто разные люди на разных должностях. И если подумать… Когда «я» резвился и бунтовал против режима внутри священного древа, переполняющие меня ярость и боль… На самом деле были твоими?

Шэнь Вэй поднял крохотную чашечку, вдохнул терпкий запах и горько улыбнулся:

— Я сожалею лишь о том, что не был рождён раньше и раньше не повзрослел. И мне не довелось поучаствовать в войне между богами и демонами.

Чжао Юньлань подлил в заварочный чайник ещё немного горячей воды.

— Ты так долго мне лгал… Пришло время правды.

— Ты правда хочешь знать? — тихо спросил Шэнь Вэй.

Юньлань смерил его нежным взглядом.

— Ты же сам сказал: несмотря ни на что, я никогда тебя не возненавижу.

Примечание к части [1] Тегуаньинь (кит. трад. ???, упр. ???, пиньинь tieguanyin, кант.-рус. титкуньям, юж.-миньск. Thih-koan-im, буквально — «железная Гуаньинь») — полуферментированный чай улун, занимающий промежуточное положение между зелёными чаями и красными (по-русски обычно именуемыми чёрными). В Китае этот чай относят к сине-зелёным (или бирюзовым).
– https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A2%D0%B5%D0%B3%D1%83%D0%B0%D0%BD%D1%8C%D0%B8%D0%BD%D1%8C

Примечание к части [1] Сянци (кит. ??, пиньинь xiangqi) — китайская настольная игра, подобная западным шахматам, индийской чатуранге, японским сёги.
– Глава 91.

У Го Чанчэна зазвонил телефон: на экране отобразились цифры, не похожие на обычный мобильный или домашний номер. Начинался он с множества четвёрок, и Го Чанчэн списал было этот звонок на телемаркетинг — тем более, что все остальные были заняты серьёзным разговором, суть которого он не совсем понимал, но очень старался в неё вникнуть, а потому настойчивое жужжание игнорировал до последнего.

Дискуссия, правда, ни к чему не привела: Чу Шучжи всё продолжал донимать Чжу Хун теорией о том, что Четвёртый Дядя не просто так решил преподнести Хранителю свою жемчужину именно сейчас. Избранный им путь заклинателя и круглогодичное проживание на кладбище определённо сказалось на его ходе мыслей: Чу Шучжи просто обожал кровавые теории заговора.

— Он точно что-то знает, — настаивал он. — Почему он так хотел, чтобы ты ушла? И почему жемчужина всплыла именно теперь?

Чжу Хун угрюмо скрестила руки на груди и вздохнула, нахмурившись.

Разговоры смолкли, и между людьми и призраками повисло молчание, на фоне которого особенно неожиданно прозвучал голос старика Ли — дневного дежурного, обожающего резку по кости.

— Вообще-то… Мне кое-что известно.

Внимание целиком переключилось на него, и старик Ли смущённо замялся:

— Я человек старый и одинокий, и занятий у меня в свободное время не так уж и много. Обычно я иду на Античную улицу поиграть с друзьями в сянци [1]. И пару дней назад один из них упомянул, что змеи, сторожившие дом его семьи, исчезли бесследно, не прикоснувшись к своим подношениям. И то же самое случилось в паре других домов. Видимо, змеиный клан действительно торопится убраться из города Дракона.

— Но… — Чжу Хун помедлила. — Четвёртый Дядя ничего мне об этом не говорил.