Размышляя, я продолжал идти по насту вдоль странной борозды.

Через пару сотен метров мне показалось, что будто бы запах гари стал сильнее. А потом я сообразил: это совсем другой запах. Не горючки и перегретого металла с химией — а живого дерева.

Я пригляделся. И тут обнаружил, что из небольшой снежной кучи в лесу поднимается сизый дымок.

Взяв арбалет наизготовку, я ускорил шаг.

Летчик выглядел плохо: кожа на лице красная и отёчная, глаза блестят лихорадочно. Но надо отдать ему должное: он делал всё, чтобы иметь максимум шансов протянуть как можно дольше. Из снега ему удалось соорудить что-то вроде примитивного иглу, в центре которого горел костерок. Рядом с огнём — небольшой запас валежника. Кругом следы в виде той же борозды. Я не сразу сообразил, что это он ползком передвигался.

Увидев меня, он достал откуда-то из недр своего убежища «Макаров» и направил на меня чуть подрагивающей рукой.

— Командир, свои! Свои, командир! — сказал я, положив арбалет на снег.

Он попытался что-то сказать, но закашлялся. Едва справившись с приступом, он всё-таки смог выдавить тихим, хриплым голосом:

— Пароль эвакуации?

— Э-э-э, командир, я не по этой части! Мы не военные.

— Не военные? — летчик продолжал держать меня на мушке. — А кто тогда?

— Местные, — ответил я. — Фермеры.

— Фермеры… — машинально повторил пилот.

Ствол пистолета медленно опускался.

— Что случилось-то, командир? Ты ранен? Давай мы заберём тебя к доктору, а?

— Вы… в курсе, что случилось, фермеры? — едва слышно прошептал лётчик, убирая пистолет.

— Война ядерная, — ответил я.

— Верно… верно, — летчик зашевелился. Сугроб вокруг него частично опал, и я понял, что он пытается подняться.

— Брат, лежи! Я сейчас подмогу позову — дотащим тебя до машины. А там к нашим поедем.

— Добро, — обессиленно кивнул летчик.

Я вышел на окраину леса и сделал знак фонариком Фёдору. Тот понял: я видел, как он бегом направился к нам.

Лётчик оказался совсем не тяжёлым. Может, килограмм семьдесят. И росточком не сильно удался. Я бы, наверно, один смог его дотащить, но по насту, который грозил провалиться, безопаснее было всё же вдвоем.

Только попытавшись поднять его первый раз, я сообразил, что у него какие-то проблемы с левой ногой. Перелом или вывих. Поэтому нести приходилось особым манером: Фёдор на локтях через подмышки, а я боком, подхватив таз и аккуратно придерживая больную ногу.

Сложив задний ряд сидений, мы оборудовали что-то вроде лежанки. Покопавшись в аптечке, я достал парацетамол. Потом чуть подогрел воду в кружке, благо запас мы взяли приличный.

Первую кружку лётчик выпил залпом. А вторую закусил парацетамолом.

Когда мы положили его, я уменьшил температуру на климат-контроле заднего ряда до плюс четырнадцати. Потом спросил пилота:

— Обморожения есть? Как чувствуешь? Может быть больно.

— Нет… — ответил он, разомкнув растрескавшиеся губы. — Не должно быть. Химические грелки только пару-тройку часов как вырубились. Я постарался горючим запастись, чтобы протянуть дольше. Ползти не стал, решил, что так больше шансов, что найдут.

— И был прав, — улыбнулся я.

— Нога у меня… перелом. Похоже, воспаление начинается. Температура… антибиотиков бы…

— В лазарете есть. Ехать часа три…

Не мешкая больше, я развернул машину и, стараясь держать хороший темп, отправился в обратный путь.

— Мужики… можно воды ещё? — попросил летун минут через пятнадцать.

Фёдор подогрел воду и передал ему. Тот сделал несколько шумных глотков и довольно крякнул.

— Откуда вы взялись-то такие красавцы, а? — спросил он, отдавая кружку.

Ему явно становилось легче после парацетамола. Видимо, жар немного спал.

— Деревенские мы, — улыбнулся Фёдор.

— Ну да. Из какой же подмосковной деревни? Барвиха? — лётчик улыбнулся.

«Вот так военный… на номера обратил внимание, пока мы с ним корячились! Молодец!» — одобрительно подумал я.

— Фёдя местный, — я кивнул на соседнее кресло. — А я так… мимокрокодил. Повезло мне, в общем. Прибился к ребятам, у них хозяйство крепкое… да чего я — сам всё увидишь.

— Добро, — кивнул лётчик и откинулся на сиденье.

— Тебя свои-то искать не будут? — спросил я через пару минут. — По сигналу бедствия, маяку или что там у вас есть? Самолёт-то не простой… да?

— Какой маяк, парень… война идёт, — вздохнул лётчик. — Полное радиомолчание. Может, будут, может, нет — тут уж как командование на душу положит.

— А как же… ну… это. Содержимое? — я понимал, что лётчик может закрыться в любой момент; негоже такие вопросы обсуждать с первыми встречными колхозниками. С другой стороны — если вообще не будем этим интересоваться — так будет ещё подозрительнее.