В тамбуре, перед самым выходом из здания, подпол как бы нечаянно, наступил мне на ногу. Чувствовалась нога мастера — мне было очень больно. Я с трудом удержался, чтобы не развернуться к нему лицом.

Честно говоря, что-то подобного я ждал с того момента, как перехватил непонятный для меня взгляд комфронта. Подполковник двигался за мной сразу за мной и немного правее. Для моментального ответа, кроме резкого удара правым локтем, вариантов не было. Попал я от всей души в его мягкое брюхо, да так удачно, что мужик смачно, не то булькнул, не то хрюкнул. Только после этого из-за спины раздался негромкий «о-ох!!!» и забористый мат свястящим шепотом. На ходу оглянувшись назад, увидел как он, медленно передвигаясь вдоль стенки коридора на полусогнутых, ртом разинутым воздух хватает. Удачно удар прошел, вон как он медленно разгибается, а ведь он на полголовы выше меня и в плечах шире. В танкисты ведь берут невысоких да юрких, что бы в тесноте танка легче было действовать. А он привык к просторным штабным помещениям, питаться по часам, а не когда успеешь ухватить на бегу. Вот и раздобрел на штабной службе, и поэтому пузечко слабеньким оказалось. А может, просто не ожидал резкой и моментальной ответки. Это ты, штабной, косяка спорол. Нападения всегда и везже ожидать нужно.

Иначе будет как сейчас… Только так можно, если не избежать, то хотя бы мимнимизировать ущерб.

Направленец медленно выпрямляется, и при этом взгляда своего от меня не отрывает. Видимо понимает с#ка, что его высокий покровитель ему сейчас не защита. Ведь за то что он сделал со старшим по званию, да еще во время военных действий трибуналом попахивает и конкретно. Мы сейчас один на один, в пустом коридоре, как гладиаторы на арене. И не смотря, что он выше меня и шире, только понимает он, что побеждает всегда не тот кто сильней, а тот кто идет до конца. По его глазам вижу, что он это понимает очень четко, что на любое его действие или даже слово я отвечу предельно жестко и асимметрично. Спустя несколько секунд подполковник не отрывая от меня взгляда, медленно поднимает свои руки к горлу и, нащупав воротник кителя, поправляет его.

Выйдя из здания санатория, я быстрым шагом двинулся к ближайшей щели, так как начался воздушный налет. Высоко в небе возникли Юнкерсы, которые приближались к нам, они стали расти в размерах, превращаясь в пикирующие бомбардировщики. Над штабом появились черные кресты… От них отделились черные точки и они медленно падали вниз. Когда до земли осталось около трехсот метров, было видно что это крупные бомбы. Когда до земли осталось около трехсот метров, было видно что это крупные бомбы. Метров с пятидесяти уже можно было различить веретено стабилизатора. Сразу вспомнилось, как дед Павел рассказал про интересную примету о бомбовом стабилизаторе: если он виднеется над тушкой самой бомбы, то будет недолет, если под ней, то перелет. Если справа от корпуса, то она уйдет левее тебя и наоборот. Хуже всего, если за ее корпусом стабилизатора не видно… Прищурив один глаз я внимательно рассматривал падающую на нас смерть. Бомбы, наверное, были далеко не первой модификации, и если верить деду Павлу, то все они должны были уйти правее и дальше того места, где я был сейчас.? Скоро все внизу утонуло в огне и дыму. Ни с чем подобным я раньше не встречался. Особенно сильно досталось парку санатория. Все вокруг полыхало, выбрасывая вверх снопы искр и дыма. Полетели осколки.

Несколько раз мимо, из-за облаков, подсвеченных разрывами бомб, с отвратительным воем пронеслись «Ю-87». Были слышны пулеметные очереди с ближних самолетов.

Дно щели подпрыгнуло, я ощутил сильнейший удар в грудь и потерял сознание. Через какое-то время я пришел в себя. Меня тошнило, и во рту было солоно от крови. Я хотел встать, но от резкой боли опять потерял способность двигаться. Справа от меня, там, где еще недавно стоял трофейный «кюбель», была черная, глубокая воронка. Мимо прошли двое красноармейцев с носилками, с них свисала так знакомая рука подполковника с огромной кистью. Мячик баскетбольный той кистью, наверное, без труда держать можно. Его тело было накрыто куском брезента с опаленным краем. «Ну вот… Бог не фраер, отбегался мужик…» — рикошетом под черепом мелькнула мысль.

Осмотр меня врачом не занял много времени. Он внимательно осмотрел мое тело и нахмурившись, сказал:

— Вам показана госпитализация. — Немного подумал и добавил: — Хотя бы два-три дня… Несмотря на полученную легкую контузию, у меня разыгрался неслабый аппетит. О чем я сразу ему сообщил. В ответ, он только покачал головой.

Уже через полчаса я был накормлен самыми разнообразными кушаньями: помидорами, сыром и солеными грибами. Я старался не обращать внимания на неприятный запах, который буквально висел в воздухе. Никаких неприятных последствий, я после приема пищи не ощутил, о чем и сообщил военврачу, который как раз, тоже зашел в палатку перекусить.

— Похоже вам повезло молодой человек. Постарайтесь не перегружать свой организм в ближайшую неделю. Если тянет в сон, то обязательно уделите этому занятию, хотя бы немного времени. Это крайне важно!

Вот к этому пожеланию военврача, который судя по возрасту застал еще Первую Мировую, я прислушался. впервые за долгое время спокойно уснул, прямо на земле возле палатки, где кушал. Мне снился сон. Какой-то городок с длинными белыми домами, одноэтажными домами с палисадниками, небольшими садиками и виноградниками. Мы сидели за обеденным столом, и за окнами этого городка был день. Было тихо. Никакого движения не было видно — городок словно замер в ожидании чего-то. Вдруг я заметил летящую над горизонтом огромную черную птицу. Это был черный ворон, который сложив крылья несся к земле. Только он не каркал, а ревел как сирена немецких «Штук». Он почти долетел до земли, как я увидел еще одну птицу, летящую ему навстречу со стороны солнца. Они сцепились в смертельной схватке, в воздухе замелькало что-то и я проснулся.

Как оказалось, прямо над нами шел жестокий воздушный бой. Вой сирен, гул моторов и треск пулеметов заполнили все вокруг. Мне с Филатовым пришлось нырнуть за ствол одной из сосен, от греха подальше. Вскоре над деревьями повисло густое облако пепла и дыма, сквозь которое стало видно сверкающее на солнце что-то похожее на раскаленный добела толстое металлическое бревно. Самолет! Мы увидели «Мессершмитт», который развернуло ударом винта. Метрах в ста от земли у него отвалилось правое крыло, и он потерял управление. Летчик падал, беспорядочно кувыркаясь, неумолимо приближаясь к земле.

От этого зрелища нас с командармом отвлек зычный голос Тимошенко. Он что-то говорил какому-то полковнику и еще двум десяткам старших командиров. Я повернулся к Филатову. Тот посмотрел на меня, медленно покачал головой. Он явно раньше меня понял, что случилось.

— Самое лучшее, — сказал он, — не вмешиваться. Во всяком случае пока.

Отсидеться в стороне конечно не получилось. Разглядев нас, он почему-то обратился конкретно ко мне:

— Ты там критиковал план контрудара штаба фронта, полковник? Вот теперь ты, под полную личную ответственность предоставишь свой через двадцать четыре часа! Исполнять! Можешь забрать к себе всех командиров с этого направления, в оперативном управлении. Подполковник Матицин погиб. Теперь контрудар на тебе.